— Да-м-м… познания. Что, специально, интересуетесь?

— А как же? Свою историю надо знать, вообще — историю. Очень поучительно. А все старинное я просто обожаю!

— Хорошо, а где же здесь Никитские ворота, что-то никаких ворот я здесь не вижу.

— О, никаких ворот вовсе и нет. Сейчас нет. А эта небольшая площадка называется площадью Никитских ворот. Когда-то здесь находилась крепостная башня — ворота в стене Белого города, проезд, отсюда название. Никаких, как видите, теперь ворот нет. Мы стоим на Суворовском бульваре — вот он, вниз. Туда выше идут: сначала Тверской бульвар, многие русские классики писали о нем — Толстой, Бунин, Чехов, — на нем новое здание МХАТа и театр Пушкина, дальше — Петровский бульвар, Рождественский, Сретенский, Чистопрудный, Покровский. В эту сторону — вот этот, Суворовский, и ниже Пречистенский, теперь Гоголевский. Кто такой Гоголь, надеюсь, объяснять не надо? Любите Гоголя?

— Уважаю.

— А то есть некоторые, которые его не понимают… А это, как я уже сказала, храм Большого Вознесения — знаете, чем он знаменит? — в нем венчался Александр Сергеевич Пушкин со своей Натали… Любите его? Вы знаете, когда он венчался, церковь была еще в лесах… Любите?

— Вы так официально: «А. С. Пушкин».

— Да, я обожаю его. Благоговею перед ним. Великий поэт. Великий человек.

— Солнце русской поэзии?

Она упрямо мотнула головой:

— Не смейтесь. Это вам не простится. Никому не простится, кто поднимет руку на него. Никому.

— Да вот Дантесу же простилось. Ничего, говорят, пожил.

— Я вам сказала: никому! Не смейте говорить о нем в таком тоне! — она оттолкнула меня, сверкнув на меня глазами. Я удивился: она что, истеричка?

— Да бог с вами, чего вы? Я просто так.

— Значит, вы его не любите? — разочарованно вздохнула она. — Значит, нет.

Мы медленно спускались по бульвару. Ее знобило. Она молчала. Молчал и я.

— Значит, нет, да?! — резко остановилась вдруг она, выдернув свою руку из-под моей. — Не ожидала этого от вас!

Ну и ну. Она меня не покусает?

— Да как вам сказать… — сказал я, приискивая слова. — Немного признаю. Не отрицаю то есть. Писал, конечно. Но ни великим поэтом, ни тем более великим человеком, извините, не считаю. Глубины — увы.

— Глубины ему… Что вы во всем этом понимаете? — Она грустно посмотрела на меня и снова взяла меня под руку, даже немного доверчиво прижала ее к себе, как бы отменяя только что ею сказанное. Опять меня поразила ее эмоциональная непоследовательность: она как бы не могла закончить ни одного своего психического состояния и переходила к следующему, не завершив предыдущего. Редкая черта. Я начал уже, кажется, нащупывать ее характер.

— А я люблю, люблю! — продолжала она, захлебываясь. — Все читаю и собираю о нем, все. У меня есть дома даже специальная папка для него, я покажу. Для вырезок. И библиотека — огромная. Есть и прижизненные издания, несколько номеров «Современника». У меня в Пушкинской лавке знакомые.

Мы снова повернулись к церкви, хотя нам ее уже не было видно.

— Знаете, во время венчанья он нечаянно задел за аналой, и с него упали крест и Евангелие. И потом, когда они обменивались с Натали кольцами, одно упало на пол и упала свеча. Какой ужас! Так и вижу, как это кольцо несколько раз подпрыгнуло, и покатилось, и пронеслось по ногам присутствующих и — до сих пор катится по России. И свеча — стекает набок, гнется и, потухшая, дымит… Ужас. Как вы думаете, чье это было кольцо?

— Не знаю, — пожал я плечами, — его́, наверное, судя по вашему пристрастию к символам.

— Конечно, его! «Tous les mauvais augures» — «Это недобрые предзнаменования!» — сказал он при выходе из церкви. Он знал, знал! — Она очень разволновалась.

— Вы владеете парижским? — спросил я шутливо, чтобы хоть как-то потушить этот столь взволновавший ее разговор.

Она диковато посмотрела на меня, и из глаз ее брызнули слезы.

— Какой вы, однако… бесчувственный. Нельзя же так, право… Давайте перейдемте здесь.

Мы молча дошли до Калининского и свернули вправо, к почте.

— Вон идет «двойка», давайте сядем? — сказала она. — Я устала. Очень устала.

— А куда мы едем, если не секрет? — спросил я ее уже в троллейбусе, украдкой поглядывая на часы: как бы не опоздать к моей Андреевне, она пускает только до десяти.

— Не ко мне мы поедем, не ко мне, — зло усмехнулась она. — А вы думали?

Я промолчал. Помимо моей воли меня в какие-нибудь двадцать минут втянули в чужие эмоции, в чужие переживания, в чужой характер; заставили меня делать оценки, что-то разделять или не разделять, соглашаться, умалчивать, отрицать. Я уже не мог избавиться от ощущения, что я чем-то виноват, чем-то не устраиваю свою знакомую, — а почему, собственно, я должен был соглашаться с ней, беречь ее эмоции, разделять ее мнения? Не знаю, но я уже чувствовал какую-то зависимость от нее. Свойство сильных, честных, самолюбивых натур. Но все дело в том, что меня заставили участвовать в этом насильно, как бы насильственно купили комплиментом, вниманием, поощрили улыбкой, теплым жестом — и вот я уже был обязан со всем соглашаться и все терпеть, а между тем я еще не знал даже ее имени. Тихо-тихо, а я уже был ею скручен, напрочь связан с ее настроением и прихотями, и это при том, что мне ведь — я знал это точно — ничего не было нужно от нее, — а вот же, купили. Неудобные люди. В их кажущейся истеричности и непоследовательности я читаю стальную логику зоологического эгоизма.

— А что такое аналой? — как ни в чем не бывало, как бы забыв себя, глядя в окно, спросила она.

— Не знаю, кажется, такой столик в церкви, с покатым верхом, для всяких культовых нужд.

— А-а-а… Жаль. А я думала — такое таинственное, с цветами. Люблю эти старинные слова: аналой, иконостас, стихиры… Вы — любите?

Я кивнул головой.

— А цветы — таинственные? — спросил я.

— Да, всегда. Любые. Даже, если хотите, мистичны. Вы только хоть раз вглядитесь в них по-настоящему: какие они все гордые, холодные, злые. Все. Даже самые добрые из них — злые.

— Ну, вот вам, — достал я свои повядшие гвоздички из петлицы (купил их, скитаясь по Москве). — Возьмите.

— Спасибо. Гвоздики самые из всех злые. Как репей, как ромашки. Даже когда не цветут.

Она взяла меня за руку:

— Мы сходим.

— Так быстро? — удивился я. — Я, собственно, и сесть-то еще как следует не успел. Едва устроился.

— Со мной у вас  в с е  будет быстро, — серьезно посмотрела она на меня. — Все.

Я смутился. Что она хотела этим сказать? Я ее не понимал.

Мы сошли у кинотеатра и спустились в переход. Пройдя под проспектом, мы поднялись и вышли к стеклянному кафе. Громады развернутых, как книги, небоскребов окружали нас.

— У вас есть двушка? — толкнула она меня по-свойски кулаком в грудь. — Мне надо позвонить.

Я достал ей горсть монет, она подошла к открытому автомату и стала нервно дергать диск: что-то у нее никак не получалось. Она стояла вполоборота ко мне, искоса наблюдая за мной, дьявольски подмаргивая мне своим огромным стеклянистым глазом. Ну и дела. Эта девчонка уже подмигивает мне.

У дверей кафе толпились юнцы — девчонки и мальчишки — золотая молодежь Москвы. Вверху гремела музыка.

— Нету мест, — уныло повторял толстый, скульптурно сложенный швейцар в галунах. — Мест нету. Домой, мальчиши, домой, — заунывно повторял он одно и то же. По-моему, в него было вживлено какое-то говорящее устройство. Автомат, а не человек.

Наконец моя знакомка, кажется, дозвонилась.

— Боб, это ты? Фу-у… Наконец-то. Что это у вас тут с автоматом, почему не починишь? Ну ладно. Вот здорово! Привет. Позвонила наудачу, а как раз ты. Спускайся сейчас же вниз и проведи нас. С кем, с кем… Увидишь с кем. С другом, вот с кем. А что, не имею права? То-то же… Ха-ха-ха, ну ты сказанул! Ну, мы жаждем. — Она повесила трубку.

Так она хочет в кафе?

К нам вышел — толпа юнцов почтительно расступилась — невысокий молодой человек лет тридцати, худой, съежившийся, грустный. Круглые, какие-то детские очки, одно стекло треснуто. На администратора не похож. Он кивком пригласил нас следовать за ним. Швейцар стоял как каменный, как сфинкс, охраняющий тайну века: ничего не видел и не слышал. Однако, как только мы прошли, он проворно захлопнул двери — и защелкнул их на задвижку. Толпа тут же хлынула на стеклянную дверь и, возмущенная, принялась барабанить руками и ногами.