— Миша, открой, Миша!

— Миша, ну что же ты, ну пожалуйста. Я тебе рубль дам.

— Мишель, ну хочешь, я тебя поцелую, а? Я сла-адкая…

— Нет мест. Домой, мальчиши, домой, — заунывно отвечал Миша шестидесяти лет.

— А что, кафе только для белых, да? У нас расовая сегрегация, да? — сверлил своим ловким кулачком стекло какой-то длинный белокурый парень без шапки, уши и волосы его покрылись инеем. — Отвечай, для белых?

— Это наши работники. Домой, мальчиши, домой, — уныло, глядя куда-то в космос, бубнил Миша.

— Дурак ты, Миша. Лексика у тебя. «Домой, домой». Ты хоть еще какие-нибудь слова знаешь? Что такое, например, «интерсексуальность» — знаешь? Что такое «архетип», знаешь?

— Домой, домой.

— Тьфу!

Парни гоготали. Все-таки утешение. Мы стояли в холле, пока наша дама, сняв шапочку, причесывалась, и знакомились с Бобом.

— Борис, — протянул он мне руку, когда я отвернулся.

— Роберт, — ответил я на его влажное рукопожатие и исподтишка вытер руку об штанину. Он сделал то же. Мы поднимались по лестнице.

— Извините, Роб.

— Пожалуйста.

За что он уже извиняется? За что я его уже прощаю? Странный народ эти москвичи. Знакомка моя несколько приотстала. Мы вошли в зал.

— Вот… тут музыка. Играет, — сказал Боб.

Вижу, музыка. Играет. А дальше?

Я кивнул головой.

Мы проходили через огромный зал столичного кафе. Шла дискотека. Самый разгар. Мощные пятидесятисильные динамики сотрясали стены. Свет был потушен, огромные стеклянные стены кафе запотели, вспотевшая, растрепанная, но все-таки какая-то бесчувственная толпа колыхалась под цветными бликами. Все курили. На столах стояло шампанское, мороженое, бутылки с минеральной, лежал открытый шоколад и сигареты. Что-то выкрикивал в микрофон жокей. В общем, никому не было ни до кого дела. Даже, как я успел заметить, до самих себя. Даже официантки, сгрудившись без дела в углу, имели какой-то потусторонне отсутствующий вид. Жадно затягиваясь дымом, они передавали сигарету по кругу.

Мы просочились сквозь это гремящее и беснующееся пространство и очутились в небольшой, жаркой и душной комнатке с многочисленными трубами, кабелями и серебряными щитками на стенах — какой-то узел коммуникации, превращенный в игрушечный кабинетик. Здесь был стул, раздвижное кресло и на шарнирно откидывающейся от стены столешнице стоял телефон. В комнатке было очень тесно, не было даже окна, вместо него была лишь маленькая, со спичечную головку, фанерная дверка, выходящая во двор небоскреба, — по-видимому, для вентиляции. И точно, без этой варварской отдушины в душегубке невозможно было бы находиться и минуты: жара стояла нестерпимая, я уже задыхался. Взгляд из этого тюремного волчка упирался в забор.

— Резиденция американского посла, — кивнул Боб на освещенный забор. — Иногда наблюдаю нравы. — И захлопнул дверку.

Он, видимо, здесь служил. Дежурный слесарь или что-нибудь в этом роде. Не американский же посланник. Моя знакомка выпорхнула за дверь.

— Пойду приведу себя в порядок, а вы тут пока знакомьтесь без меня, не стесняйтесь, — сказала она — и ушла.

— Хорошая девушка, — мечтательно, только что не облизываясь, сказал Боб, провожая ее взглядом. — Всегда другая.

— Простите?

— Ну, всегда новая, интересная, другая. К таким нельзя привыкнуть.

Я снял шапку и расстегнул пальто.

— Да вы раздевайтесь, что вы? — засуетился Боб — Вот сюда, на кресло, и кладите. Я постою.

Я разделся, скинул пальто вместе с сеткой — с пуговицы я ее не скручивал. Боб подивился, но промолчал. Видимо, это входило в его правила — не задавать лишних вопросов. Меня это устраивало.

— Можно, я вам почитаю? — спросил он заискивающе, заглядывая мне в глаза, доставая из кармана пиджака несколько смятых, бисерно исписанных листков и присаживаясь на уголок кресла.

— А что там? — поинтересовался я.

— Да… это я тут немного написал. Немного.

Я вздохнул. Можно, если это не «Феноменология духа». Оказалось, еще хуже.

Я кивнул головой и устроился поудобней. Боб отложил очки и, близоруко поднеся свои листки к самым глазам, принялся читать.

Он стал читать. Волнуясь, как пионер, выступающий на утреннике, — и с таким же искренним пафосом, то и дело перебивая себя длинными поясняющими отступлениями (еще не написанного, а только замысленного), теребя пуговку сорочки и все поглядывая с робостью на меня, все норовя выудить из моего лица мое отношение к предмету. Но я был непроницаем: руки в подмышки, нога на ногу, нижняя губа в самопогружении прикушена. Ни дать и взять представитель Главреперткома на просмотре нового спектакля.

Это была третья часть «Фауста», не меньше. Так мне показалось. Сценарий какого-то не то научно-популярного, не то научно-фантастического фильма. Ходили по небу светила (причем большие галантно уступали дорогу малым, а планеты мужского рода — планетам женского, подчиняясь правилам небесного этикета), какой-то Обобщенный Человек наблюдал все это с Дирижерского Пульта Природы и слегка журил небесные тела, когда возникал какой-нибудь непорядок; тела слушались и спешили исправиться. Потом на небесную сцену выходит Сама Природа с Зелено-Голубыми Очами, в Зеленом же Одеянии (Все, Что Можно, У Боба Было С Большой Буквы — я почувствовал это по особым акцентам в его интонации, — и он беспрерывно подтверждал еще это своими многозначительными взглядами) — и Человек вступает в длиннейший философско-экологический диалог с Природой, а затем Природа, будучи особой женского пола, утомленная полемикой и утратившая свою женскую бдительность, исподтишка оплодотворяется Человеком — здесь Боб смущенно потупил глаза. Обычные женские уловки и кокетство (продолжающиеся, как известно, даже еще потом, п о с л е) сопровождались мощным биением Ноги Природы в небесную твердь и высеканием все новых и новых галактик; наконец наступает относительное затишье, покой, становление Вселенной как будто прекращается (на самом деле начинается обратный процесс — инволюция, свертывание, уход в потенцию), наступает относительное спокойствие и счастье Вселенной, этому периоду относительного спокойствия соответствует период беременности Природы (несколько больше чем девять месяцев — девять миллиардов, по Бобу, лет), но, несмотря на этот относительный мир и затишье, капризы Природы, в полном соответствии с физиологией женского организма, продолжаются, вспышки истерик (непрекращающиеся космические процессы, вспышки сверхновых звезд), затем — нарушение общемирового баланса, судороги и потуги универсума, долгие мучительные роды (по длительности примерно соответствуют продолжительности всей человеческой истории), что сопряжено с нынешним неустойчивым состоянием вселенной: беспокойства на планете, всеобщая дестабилизация, войны, терроризм, уничтожение, разрушительные процессы в космосе, наконец…

Дальше Боб пока еще не написал.

— Здорово! — воскликнул представитель Главреперткома и воздел руки горе.

— Правда? Вы меня не обманываете? — зарделся по горло чтец и вытер обильный пот.

— Святая правда, — подтвердил деятель. — Тут уж без всяких. Но скажите, кого же должна родить в конце концов Природа — не человека же? Или я чего-нибудь не понял?

— О, тут сложно! — пробормотал Боб. — Очень, очень сложно. Вы, как умный человек, моментально проникли в суть моего замысла. Но вот тут и загвоздка, вот тут только все по-настоящему и начинается…

— Как, только начинается?!

— Да. Тут, собственно, только еще пролог, и…

— Феноменально! Но скажите, Боб, почему вы считаете, что это сценарий? Это же тетралогия! Роман! Трилогия, по крайней мере. Это же… черт знает что! Такой замысел!

— Боюсь не справиться с материалом, — скромно потупив глазки, сказал Боб. — Слишком сложно. Да и с Природой у меня пока стопорится — что будет дальше, для меня самого еще не ясно. Но должен же быть выход!

— Да уж, — сказал я, — эти женщины. Сами не знают, чего хотят.

— Вы мне позволите? Я еще тут немного… Позволите? Вот здесь у меня отдельно… правда, еще сильно начерно… Может, так?..