Тревожное, одинокое чувство нарастало во мне, грызло меня, я чувствовал себя виноватым. Я опять вспомнил про ключи — неужели я все-таки взял их? С ужасом я погрузил руку в карман и узнал, что они там. Значит, она знала, что говорила. Предчувствие непоправимого охватило меня.

Наконец меня согнали с моего пьедестала.

— Соперничаете с поэтом, молодой человек? — строго улыбнулся милиционер и взял под козырек. Я сказал, что у меня болит горло.

Тогда я поехал домой. Я сказал «домой»? Неужели я уже так привык к ней, что ее дом называю своим? Не знаю. Во всяком случае, роднее дома у меня до сих пор не было. Я разбил последнюю десятку, взял еще мороженого, сел в такси и помчался к ней, чувствуя себя больным и разбитым. Разноцветное неоновое пламя реклам проносилось справа и слева.

Я надеялся, что она все-таки дома. Увы. Меня встретила темнота и тишина квартиры. Я стал звонить на студию, никак не мог дозвониться, и, когда все-таки дозвонился, было уже совсем поздно, и мне ничего вразумительного сказать не могли. «Звоните завтра», — пропел женский голос — и понеслись гудки. Я не находил себе места. Интуиция подсказывала мне какую-то опасность. Но, несмотря на тревогу, меня страшно клонило ко сну. Я сидел с обмотанным горлом в кресле и дремал. Проснувшись, я принял душ и пошел на кухню заваривать кофе. За целый день мы, кажется, ничего с ней не съели. Кроме мороженого, от которого теперь у меня пухнет горло. И еще она дала мне где-то на улице карамель — вытащила из своей шубки, и мы разделили с ней конфету. Я вспомнил капельку темной начинки на ее губах.

Включив свет, я увидел письмо — сложенные вчетверо и снова расправленные листки, придавленные по диагонали ножом. Письмо было написано на клетчатой школьной бумаге, красным шариковым карандашом. Я взял и прочитал его.

«Все, казалось, говорило за то, что человечество на пороге больших открытий. Не раз, казалось, мы приближались к какому-то невидимому пределу знания — и вновь откатывались назад, как будто все время что-то мешало нам, тормозило наше развитие, вело вспять. Мы больше не можем ждать. К сожалению, на открытия уходят годы исканий, проверок и доказательств, а время сейчас такое, что медлить нельзя.

Представители Высшего Разума, с которыми у меня с февраля прошлого года постоянная телепатическая связь, просили меня написать Вам это письмо.

Я хочу начать его словами Гарднера из его книги «Этот правый, левый мир»: «Возможно, что в один прекрасный день наука нащупает пути к постижению пространств более высокой размерности и окажется, что это нечто большее, чем математическая абстракция или дикая выдумка спиритов и оккультистов». Можно привести и другую цитату: «Суеверия вчерашнего дня есть наука сегодняшнего дня, суеверия сегодняшнего дня есть наука будущего».

Так вот, именно теперь наступает время, когда должен закончиться полный эволюционный цикл развития Вселенной по спирали, то есть конечный этап движения должен совпасть с начальным.

Что же произошло с нашей планетой и окружающим ее космическим пространством? Отвечаю. В результате взрывной волны и столкновения Земли с огромным телом — осколком взорвавшейся планеты — было искривлено, почти на 30 градусов, геомагнитное пространство, а в районе Антарктиды оно даже завихрилось и ушло в глубь земли. Магнитная ось была разъединена с центром тяжести планеты и утратила в результате этого свое истинное назначение оси вращения. Это повело к непоправимым последствиям. По причине образовавшихся дефектов наша планета остановилась на пятой ступени цивилизации — то есть в самом начале развития. Потеряв движение, мы зашли в своем развитии в тупик.

При подходе к начальному циклу наша Солнечная система должна быть стабилизирована во всех отношениях — что можно сделать лишь при участии всего человечества. (Началом стабилизации может служить одновременный взрыв всех взрывчатых веществ, накопленных человечеством, в областях, прилегающих к сфере Земли.)

Я не ученый, я просто женщина, мать. Всем сердцем я верю в лучшее будущее человечества. Цивилизация должна быть спасена. Мир должен быть спасен. Наши дети должны быть спасены!

Почему я обращаюсь именно к Вам? На мой взгляд, Вы являетесь по своему развитию редким, но типичным человеком, представляющим собой  п е р е х о д  между нашим, сверхчеловеческим миром и миром людей, посредником между тонким миром экстрасенсов и этим обычным миром посредственностей, мостом, соединяющим эти два мира, — человеком, вплотную подошедшим к головокружительной области сверхчувственного, но, к сожалению, человеком, которому еще, в этой жизни, не суждено перейти в него. Я знаю: назначение таких, как Вы, — осуществлять передачу ценностей из нашего мира в ваш — ибо из наших рук люди их не примут: слишком огромна разница, слишком далеки мы от людей. Вы же будете поняты ими, ибо приближены к ним: Вы плоть от их плоти и кость от их кости. Вот почему я выбрала тебя.

Не пытайся разыскивать меня. Меня нет  з д е с ь, то есть по вашим, земным понятиям, нет. Вы, обреченные на этот жалкий трехмерный мир пространства, времени и причинности, вечно закованные в его броню, и не можете себе представить, что есть какой-либо иной мир, ибо даже  д о п у с т и т ь  существование этого мира можно, лишь разрушив в себе эту трехмерность — чего ты, к сожалению, еще не достиг. А жаль! В волнах ледяного эфира бывает так одиноко! Нестись в бесконечность одной так тоскливо!

Меня заменили. Всю заменили, вынули, разменяли. Вынули мой костяк и отдали кому-то из моих врагов, заменили голову, волосы, ногти… Глаза и уши — о-о! — зачем ты не взял также и кожу? В ней бы ты был неуязвим. Ничего во мне моего больше не осталось. Даже мысли, что текут через меня, — не мои, я даже не успеваю их осмыслить и даже часто — осознать. Чьи они? куда спешат? кому предназначены? что означают? Должны же они когда-нибудь в ком-нибудь остановиться, завершиться. Или они возвращаются к своему первоисточнику, а мы — лишь проводники их, способ их зависимого, материального существования? В таком случае можем ли мы утверждать, что хотя бы одна мысль — наша? Все они — извне, извне… Да, оттуда. Луна мертвая и луна живая — ой, благодать!

До свиданья, ылыйми, отыщи треугольник мулачакры (первая чакра внизу меруданда) — и разбей его, если захочешь встретиться, лую-це-це — муха це-це, термит, да».

Я перечитал письмо несколько раз. Что за бред сумасшедшего? Или меня разыгрывают? Кто она? Шизофреничка? Слабоумная? Авантюристка? И где она до сих пор ходит?

Я содрогнулся. Погас свет. Я зажег газ — все четыре конфорки — и так сидел, погруженный в небытие. При смертельном: свете газа, один на один с этим письмом. Письмо фосфоресцировало в темноте. Стояла страшная тишина. Чтобы хоть как-то разрядить ее, я пошел в ванную и открыл душ. Воды не было. Я поднял телефонную трубку — она молчала, приложил ухо к часам — они не шли. Оконные занавеси колебались от струй тепла, и коробились, как береста в огне, и надувались, закручиваясь в воронку, — горловиной вниз. И то и дело по ним пробегала судорога.

Я оделся и бросился вон из этого дома. Оставил включенными воду и газ. И, кажется, оставил ключ в двери.

Я сел в такси и помчался на Арбат. К Бобу — может быть, он мне хоть что-нибудь объяснит. Если, конечно, он сегодня работает — я надеялся на это.

Я поднялся к нему бегом, расстегивая, сам не зная зачем, на ходу пальто (Миша пропустил меня не задумываясь, узнал: опять толпились у входа люди). Боб был на месте.

— О, Роберт, вот это встреча! Рад, рад! — встретил он меня своими слюнявыми объятиями — я не успел увернуться. — Когда приехал, дружище, я так скучал без тебя! Вот сюда садись, на свое место, да. Давай-ка я тебе сперва что-нибудь почитаю, только что закончил новый вариант, совершенно неожиданный поворот…

— К черту! К черту! — вскричал я. — Где она?! Где?!

— Да погоди ты. Кто «она»? Успокойся.