Сколько их там еще оставалось? Человек восемь или двенадцать. Они все время толпились в тамбуре, он их отсюда хорошо видел. Чего-то или кого-то ждут. Но не его. Он был отделен от них толстым закаленным лобовым стеклом совершенной обтекаемой формы. (Удивительно, что именно в обтекаемости и совершенстве формы стекла, а не в его крепости и толщине человек черпал теперь ощущение своей безопасности.) Он видел их. Разумеется, он тоже не остался незамеченным. Но ничего, конечно, не подозревали. Опять они были во власти стереотипа (следовые рефлексы, врожденные предрасположения), и, по их мнению, он не заслуживал внимания. Да, конечно же они видели его, и видели его голого, нагого, незащищенного, и конечно же сопоставили этот факт с брошенной одеждой (но раньше — с его отсутствием, нагота была следующим членом силлогизма) — видели, сопоставляли и сопоставили, но уже не могли отказаться от ими же выдуманного правила. Кто сказал им, что в кабинах для машинистов ездят только машинисты? Машинисты, помощники и вообще относящиеся к железной дороге? Но всякое специальное место существовало, по их мнению, только для специалистов, и никаких исключений из этого правила они не допускали. Ведь они не доверяли даже очевидности, хотя он часто вставал, спал, не следил ни за какими приборами, и вообще обходился без помощника, и вел, как уже было сказано, поезд спиною вперед, — все это они видели, но не могли уже освободиться от этого навязанного им государством, железной дорогой и собственной глупостью стереотипа. Нет, эти люди не хотели замечать его и своим присутствием лишь разжигали в нем чувство безопасности. Он до того осмелел, что решил даже снять свои натоптанные, изодранные в клочья носки, чтобы еще раз проверить свое чувство безопасности — не оставит ли оно его по снятии, не изменит ли ему и не изменится ли на противоположное.

Нет, без носков это чувство выглядело еще великолепней. Эти люди просто запрещали себе замечать его. Но самое главное, что придавало ему чувство безопасности (не пре-, а при-, хотя чувство это его вскорости предаст), но самое главное, что придавало ему чувство безопасности (наряду с обтекаемостью стекла), было чувство высоты, оно напрочь отделяло его от этих людей, ибо посадка электровоза была значительно выше посадки любого из вагонов. И здесь был основной источник его безопасности, и он черпал из него пригоршнями, как прежде он черпал из носков. Этой высоты черные люди не смогли бы преодолеть. Он был недосягаем. И он помахал им в окно. Они в бессилии отвернулись от него, скрывая мучительные гримасы.

Но может быть, все это ему приснилось (высаженное лобовое стекло было затянуто фанерой) — но может быть, все это ему только приснилось? И он пожалел о выброшенных носках. О носках было наяву.

Исследовав схемы цепей (опять он почувствовал себя несвободным), он приоткрыл дверь в машинное отделение и впустил гул. Но в гуле он приобрел дополнительную уверенность в том, что ему ничего не грозит. Это было чувство безопасности.

Он вступил во мрак. Он увидел длинный узкий коридор, который был полуосвещен, что казалось особенно странным (и еще утемняло коридор) ввиду обилия электричества. Осторожно вступив в эту электрическую обитель, он повлекся по коридору в содрогании стен, отмечая про себя ступнями все приближающееся тепло и все нарастающую вибрацию пола (слух его уже давно не фиксировал происходящего, передоверив заботу о теле более надежным чувствам). Дойдя до середины, он почувствовал себя в знакомой обстановке. Опять все чудесно повторилось, только сзаду наперед, как в пущенной с конца киноленте. Тепло и вибрация пола убывали (ступни ног не забывали ему докладывать об этом). Ему становилось веселей.

Он двигался во тьме и потусторонности кинозала, шаря слепыми руками и пробираясь на ощупь. Но наблюдать за экраном он не забывал. Теперь в кадре была кабина, точно такая же, как его, но с двумя широкоплечими людьми по перифериям кадра. Жаль, что он опоздал и не увидит хроники. Фильм уже начался.

Народу было много, и все места были заняты. Оставалось одно место в первом ряду, и он занял его (уже потом человек заметил другое место и попробовал пробраться к нему, но на него зашикали, и, изгнанный чужим недовольством и собственным смущением, он вернулся обратно).

Перед экраном была воздвигнута защита из органического стекла — против неудовольствия и равнодушия зрителей, — но в момент психологического контакта актера и зрителя она автоматически устранялась.

Человек с интересом уставился на экран. Органическое стекло поднялось. Два высоких форменных человека вели поезд. Они делали это стоя, производя движения одними руками и устремляя свои дальновидные взоры куда-то вдаль. Делали они это молча, только изредка человек справа, по-видимому главный, отдавал какие-то отрывистые приказания своему помощнику. Помощник четко выполнял инструкции.

Дважды они прошли на красный свет. Зрители заволновались, ожидая катастрофы (образ воображаемого встречного уже опережал кадры), но хладнокровие машинистов вселяло надежду. По-видимому, они очень спешили, эти люди, наверняка они не укладывались в расписание. Ни разу не удалось зрителям заглянуть им в лицо. Они не увидели их даже в профиль. Весь фильм — созерцание спин и затылков. Это наводило ужас. Но это-то именно и вселяло надежду: прямые широкие плечи, твердая посадка головы, тщательно отутюженные костюмы и полная психологическая анонимность происходящего предупреждали всякую катастрофу. Странно, но скупая выразительность этих кадров все время держала зрителей в напряжении.

Поезд резко затормозил. Какая-то вынужденная остановка. Но все время давали зеленый. Машинист недоуменно посмотрел на своего помощника, но тот уклонился от встречи. Теперь зрители хорошо разглядели их. Помощник был значительно младше своего товарища, серое мраморное лицо, твердый подбородок, металлические зубы. Все движения его были как бы механизированы. Виновато положив машинисту руку на плечо (виноватый, извинительный жест: не хочется, но надо — и это согрело его облик), он достал пистолет и навел его машинисту в грудь. Машинист усмехнулся. И в продолжение этой краткой вымученной улыбки в кабину быстро поднялись какие-то черные люди — не из числа тех, что толпились в тамбуре. Передав им машиниста, помощник перешел на его место и тронул. Теперь он поведет поезд один: машинист оказался ненадежным.

Медленно растянув состав, помощник тронул. Зрители, затаив дыхание, ждали развязки. Разогнав поезд, помощник выломил Рукоятку Бдительности, бросил всякое управление и стал метаться по кабине. Тревога зрителей нарастала. Поезд шел напролом, не обращая внимания на предупредительные знаки, и скоро вышел за пределы контактной сети, и продолжал двигаться по инерции. Дав протяжный сигнал, помощник открыл песочницы, готовясь к торможению. Замелькали трубы, шлагбаумы, городские предместья. На всей скорости машинист влетел на огромный, крытый железом вокзал, наддав еще буфером не успевший отойти пассажирский. Помощник глубоко вздохнул. Все было кончено. Сделав тщательную (и последнюю) уборку в кабине, скрупулезно ее осмотрев, он вытер руки полотенцем и заполнил поездные документы. Затем собрал свой кожаный чемоданчик, снял реверсивную рукоятку, выпустил воздух из тормозной системы, закрыл песочницу и вышел.

Его уже ждали. Небольшая группа в пять или шесть человек. Очень черных. Опять эти странные люди, еще более черные и еще более опасные, чем те. И по локоть они держали руки в карманах. Расступившись, они уже были готовы принять преступника.

Он подошел к ним смиренно, передал им рукоятку и документы и, заложив руки за спину, тронулся, сопровождаемый этими людьми. И шляпы у них были до глаз.

Человек сжался от страха. Опять эти государственные воротники, опять эти руки в карманах. Что происходит? В чем здесь опасность? Почему должны быть арестованы все? Почему не оказывают сопротивления? Огромный железнодорожный вокзал был совершенно пуст, и его зловещая пустота хорошо подчеркивалась теперь тем, что все его многочисленные перронные часы вдруг пошли (до этого они стояли, как бы выжидая необходимого изъяна в неустанном потоке вечности, и, влившись в вечность, стали показывать точное время). Человек сверил их со своими и вскрикнул. Ужас точного времени пронзил его.