— Но при этом взялся шутить с тоттмейстером? Быть не может! Он, верно, сошел с ума.

— О, тут все не так просто. Дело в том, что между тоттмейстером и ротмистром во времена, когда они были сослуживцами, состоялся уговор. Ротмистр оплачивал карточные счета тоттмейстера, которых у того скопилось излишне много, как для дорожащего своей репутацией офицера. А тот, в свою очередь, обязался поднять тело ротмистра, если тот вдруг скоропостижно скончается на поле боя. Видимо, ротмистр был атеистом и не очень дорожил своей душой, предпочитая подольше не покидать собственного тела. Неожиданное здравомыслие для тех времен. И тоттмейстер выполнил свою часть уговора. Даже в большем объеме, чем требовалось — заставил покойника забыть о собственной смерти и не замечать следа от пули.

Крамер немного растерялся.

— Но… Только ли в пуле дело? А… простите, запах? А принятие пищи?

— О, это ерундовый фокус даже для посредственного магильера прошлого века. С душой, которая находится в вашей власти, можно провернуть и не такую штуку… Так и жил на свете мертвый ротмистр, не подозревая, что давно мертв. Бывал на приемах, пользовался расположением многих известных особ и был вхож в лучшие дома Вюрцбурга. Вкушал, так сказать, прелести жизни, даже не зная, что место ему на кладбище. А если б знал, может, был бы помягче с тоттмейстерами…

— А суд?..

— Суд, как вы понимаете, оказался бессилен перед фактом. «Ipso facto[100]», так сказать. Ротмистр был заранее мертв, а значит, выстрел, расплескавший его мозги по столу и присутствующим, не мог считаться убийством. В соответствии с Уголовным уложением от семидесятого года, мертвецы есть не более, чем собственность, за чью судьбу и поступки несет ответственность воскресившее их лицо. То есть тоттмейстер. Выстрелив в ротмистра, он всего лишь уничтожил принадлежащее ему имущество. Самым безобразным и отвратительным образом, конечно, но все же он был в своем праве. Вот вам и юридический казус. Но самое забавное началось после того, как суду пришлось тоттмейстера оправдать. Вспомнили про все бумаги и депеши, которые подписывал ротмистр. Ведь выходило, что руку к ним приложил мертвец, а значит, они не имеют надлежащей силы! Залихорадило всех тех, кто подавал ротмистру в прошлом руку, привечал в своем доме и благожелательно к нему относился. Всех, включая бургомистра, который слег с нервной болезнью и с тех пор немного тронулся умом. В общем, шумиха поднялась небывалая. Так одна выходка тоттмейстера создала много паники, а также подпортила и без того не блестящую репутацию Ордена, но зато и обогатила юридическую науку.

— А что случилось с тем тоттмейстером? — с интересом спросил Крамер.

— Не помню точно, — Ланг пожал плечами, — Кажется, Орден поторопился убрать его с глаз долой и отослал куда-то в глухомань на восточную границу, где он быстро спился и умер от почечного недуга.

— Это… ужасно, — сказал Крамер осторожно, — Я имею в виду даже не сам факт убийства, а точку зрения закона… Мне дико слышать, что мыслящий человек может считаться имуществом. Это куда хуже работорговли.

Бывший помощник нотариуса развалился на стуле и стал придирчиво изучать носки стоптанных сапог.

— Тоттмейстеры куда гуманнее. В конце концов, они никого не убивают. Лишь… подбирают то, что плохо лежит. Договариваются с Госпожой о, скажем так, долгосрочной аренде.

— Но вам фактически отказано в праве именоваться людьми! Разве это вас не оскорбляет?

— Наверно, оскорбляло бы — будь я человеком, — Ланг проверил на прочность подошву и, судя по выражению лица, остался недоволен, — Проклятый Брюннер опять всунул мне рухлядь… А? Нет, господин лейтенант, нас это не сильно коробит. Ведь мы мертвы, помните об этом? Мы — вещи на балансе Чумного Легиона. У него много вещей. Время от времени он избавляется от одних и приобретает новые. Вполне закономерный процесс.

— А как же ваши… — Крамер оборвал себя на полуслове, — Простите. Это излишний вопрос.

— Наши кто? — унтер-офицер Крейцер мрачно усмехнулся, машинально теребя края стянутой серыми нитками раны, которой никогда не суждено затянуться, — Наши семьи? Вы это имели в виду, господин лейтенант?

— Отстань от него, — Йонер бросил на своего приятеля неприязненный взгляд, — Можно подумать, так часто к нам по доброй воле приходят живые люди.

Крейцер осклабился, его глаза, затянутые легкой белесой дымкой, на мгновенье полыхнули алым огнем, как осветительные ракеты в ночи:

— Может, оттого, что живым людям вообще нет смысла навещать мертвецов? Какое ему дело до нас? Он лейтенант, Отто, живой, и вполне может прожить еще пару месяцев, а то и лет. Зачем он к нам пришел? Если ему не хватает запаха, может понюхать старые консервы, они воняют не хуже.

— Кристоф!..

— Что? — черный плащ тяжело качнулся, на мгновенье показавшись облегающим плотную фигуру Крейцера могильным саваном, — Для него это лишь развлечение. Способ пощекотать нервы. Мол, я ни черта не боюсь, ни французских штыков, ни даже живых мертвецов. Сам ночью пришел к ним в склеп и вот сижу, слушаю их, и даже зубы не звенят. Думаешь, ему есть дело до того, что мы чувствуем? А, к черту вас. Паршивая ночь, лихорадит… Я возвращаюсь к себе во взвод.

Крейцер тяжело поднялся по лестнице и пропал, хлопнув дверью. Дирк понимал его ощущения, сейчас ему и самому было муторно, все ощущения, терзавшие его с утра, обострились, въелись под кожу, пробуя ее на вкус тысячами маленьких острых зубов. Ныл правый висок, а содержимое головы казалось внутренностями сгоревшего танка, раскаленными и зазубренными. Что бы ни происходило вокруг них, оно не собиралось исчезать.

— Не сердитесь на него, — сказал он вслух Крамеру, — Крейцер всегда был грубоват. Думаю, даже при жизни.

— У него семья есть, — сказал Йонер, вздохнув, — Вот и рассердился. Зря вы семью упомянули, лейтенант. Для многих мертвецов это неприятная тема. Потому что именно семьи мы теряем необратимо. Они получают извещение о смерти, и все. Мы не имеем права писать или иным образом передавать им что-то. Нас считают погибшими, и совершенно справедливо. Вряд ли кого-то утешит мысль о том, что тело их сына, мужа или отца марширует с винтовкой в руках.

— И никто не узнаёт? — спросил Крамер.

— Иногда узнают… Тогда становится еще хуже. Некоторые как-то учатся жить с этим. Другие не выдерживают и совершают какую-нибудь глупость. Например, приезжают к нам. Пытаются спасти чадо из лап Ордена Тоттмейстеров. Это всегда отвратительно и жалко. Для нас, мертвецов, это самая страшная новость, лейтенант — узнать о том, что твои близкие извещены. Мы все этого боимся.

— Понимаю, — твердо сказал Крамер, — Отлично вас понимаю. И еще раз простите меня за эту тему. Больше никогда не заговорю на этот счет.

— Ну и замечательно… Боже, как раскалывается голова. Тоже чувствуешь, Дирк?.. Кажется, сегодня мы в кругу ада. Еще день таких мучений и немудрено тронуться умом.

— Земля дрожит, — вдруг сказал Ланг озабоченно. Он сидел у стены, приложив руку к доскам, — Сами смотрите.

Дирк приложил руку к стене и тоже ощутил дрожь. Это не было похоже на привычное сотрясение от снарядов. Дрожь была неровной, она то пропадала, то возвращалась ощутимой вибрацией, от которой зудела ладонь.

— Как работающий двигатель, — сказал Йонер, нахмурившись, — Может, подкоп?

Мертвецы переглянулись, кое-кто рефлекторно коснулся оружия.

— Штейнмейстеры, — предположил Ланг хмуро, — Прокладывают тоннель под землей. Заложат пару тонн взрывчатки под нами и привет. В Пашендале так и случилось.

— Штейнмейстеры работают осторожнее, — не согласился Йонер, — Да и источник как будто недалеко. За каким чертом они бы рыли в глубокий тыл? От нас до французов — как через Ла-Манш…

— Не знаю. Но уже жалею, что не надел доспехи.

— Может, нервы? — предположил Дирк, — Целый день нас этой лихорадкой трясло, вот и кажется всякое…

— Но я тоже чувствую, — сказал Крамер озадаченно, — Я-то от тревог вашего мейстера не завишу. Только на подкоп это действительно не похоже. Скорее… Словно кто-то ворочается в земле. Что-то и мне не по себе стало.