Наконец-то наступило долгожданное первое сентября. Я вскочил с постели: не проспал ли? И тут же обрадовался: мать только-только собиралась растоплять печь. Я выбежал на улицу. Тепло-то какое, босиком можно! Веселое солнышко пылало над самым Столбом, лохматая макушка горы купалась в лучах яркого света, переливаясь пестрыми красками ранней осени.

«Что бы мне еще взять с собой в училище?» — подумал я. В сумке у меня уже кое-что лежало. Я положил вечером в нее книгу со своими рисунками, сунул туда самодельный пенал-колодку с огрызком карандаша, ручку, сделанную из стерженька малины. А свободного места в сумке еще много.

— Какой же ученик с пустой сумкой? Верно ведь, Урчал?

Урчал припадал к моим ногам, ласкался, крутил хвостом и, будто понимая, что я ухожу, жалобно повизгивал.

Я как-то слышал от бессоловских ребят, что старшие ученики собирают в лесу веточки деревьев, разные листочки и осенью несут их учителю, чтоб украсить класс. Конечно, ребятишки всего нанесут, а вот лиственницы никто не найдет, тут уж только я могу. Лиственница у нас перед окнами стоит все еще зеленая. Ни у кого нет такой красавицы, ни в одной деревне я не видел такого дерева. Есть у нас в бору место, которое издавна называется лиственником, но там теперь ни одного деревца нет, давно все вырублено. Потому редкое это дерево, тетушка Марфа говорит, самим богом даденое. Это не елка какая-нибудь суковатая, не береза, а сама матушка-лиственница! И посадил ее напротив окон дедушка Павел Митрич, он разбирался в деревьях. Одно дерево годится на дрова, другое на лучину, а лиственница — на кадки. Сколько из такой красавицы кадок можно наделать! Пусть внуки, дескать, делают на доброе здоровье. Это обо мне он думал.

Я живо взобрался на лиственницу и, сорвав несколько веток — мягких, бархатных зеленых лапок с темными шишками-пуговками, вернулся домой.

— Куда с мусором-то? — остановила бабушка.

— В училище понесу.

— Велели, что ль? Ежели велели — неси.

Мать в то утро напекла мне сдобных лепешек, завернула в тряпочку, аккуратненько положила в сумку.

Провожать меня вышли на улицу все. Только одного Урчала не было: его посадили в подполье, а то не отвяжешься, убежит за мной, еще потеряется.

Мать шла рядом и говорила:

— Не шали! Не дерись…

— И не поддавайся каждому-то, — добавил отчим. — Только первым не лезь.

— Не дерись, говорю, и тебя никто не тронет, — свое твердила мать.

— Ну иди с богом, — перекрестила меня бабушка. — Пусть науки пойдут в толк, а скверна отсевается, как мякина. Слушайся наставников-то.

— Ладно, буду слушаться, буду…

Мать проводила меня за гумно, прослезилась:

— Не шали, смотри, сынок. Держись Коли-то. Он тебя постарше, защитит…

— Ладно-о, — и, придерживая за спиной сумку, я побежал догонять Кольку.

Поднявшись в гору, я оглянулся: мать все еще стояла у гумна. Я махнул ей рукой, крикнул:

— Урчала выпусти!

Дорога в Кринках ныряла с ухаба на ухаб. В средине горы втаилась огромная яма, наполненная водой. Коля уже с батогом ходил около нее.

— Неуж рыба? — спросил я.

— Думаю, глубоко ли.

Мы с Колей измерили глубину. «И впрямь, как кринка, — подумал я. — А гора-то какая высоченная. И все отсюда видать: и реку, и озера, и нашу Купаву. В лугах и полях стоит Купавушка-то… Хоть и мала деревушка, а все равно лучше ее нигде нет. Кто же назвал-то ее так? Может, дед, который сидит в горнице?»

Мы перевалили за увал и, чтобы не опоздать, побежали бегом.

В училище уроки еще не начинались. В коридоре было столько ребятишек, что я вначале растерялся и все тормошил Колю, чтоб пойти к учителю. «В класс надо», — прошептал он и потянул меня за руку. Он все знал, еще бы — братьев столько.

Я забрался на самую дальнюю парту и стал ждать учителя. В коридор не выходил: там было тесно и шумно, да и сумку надо похранить. Но вот раздался звонок, гам и шум переместился из коридора в класс.

В нашем классе должны были учиться две группы: самые маленькие и постарше — третьеклассники. Они захватили два ряда к выходу, а мы, первопуты, как нас величали, уселись поближе к окнам. Самый бойкий из третьеклассников Виталейко, веснушчатый, длинношеий парень, сновал между рядов и по-своему наводил порядок. Взглянув на меня, он вдруг сделал страшное лицо:

— Чего у тебя в сумке-то?

— Как чего? Учителю…

— Смотри-ка, задобрить! Выкладывай!

Но, к моему счастью, открылась дверь, и в класс вошел сам учитель. Виталейко нырнул к себе за парту.

Учитель был в сапогах, в голубой косоворотке, подпоясанной ремнем. Хотя он был сравнительно молодой еще, лет тридцати — тридцати тяти, но мне показался пожилым и строгим. И почему-то мне стало смешно. Не потому, что учитель строгий, а, наверное, от сознания того, что вот я, наконец-то, и ученик, что со мной учитель, и я теперь уж не боюсь задиры Виталейка. Этот Виталейко сразу присмирел, сам, видно, струсил.

Учитель остановился у стола, поздоровался со всеми, назвал свое имя и отчество. Я опять засмеялся.

— А тебе, мальчик, почему смешно? — спросил Михаил Рафаилович (так звали учителя).

— Смешинка в рот попала, — не задумываясь, ответил я.

Тут уж засмеялись и другие, даже третьеклассники.

— А вот мы отберем ее у тебя, — сказал спокойно, без улыбки, Михаил Рафаилович и принялся рассаживать первоклассников по росту. Меня, как самого маленького и со смешинкою во рту, посадил на первую парту с Колей Бессоловым.

Мне в это утро все казалось удивительным. Еще бы, все сидят за какими-то столами с откидными крышками. А в столах — ящички для сумок. И у стены — доска выше учителя.

— Ну, дети, расскажите, кто чем занимался летом? — спросил нас Михаил Рафаилович.

Тут-то мне и пригодилась сумка. Не говоря ни слова, я встал и, подойдя к учителю, вывалил все содержимое сумки на его стол. Сказал: «Вот».

— Это что за книга?

— Тут я Урчала малевал. Собачка у меня есть, — и я начал его расхваливать: и лесовать-то он умеет, и дом-то сторожить, и плавает на озере за утками, как человек…

Михаил Рафаилович, полистав книгу с моим художеством, сказал, что рисовать будем на чистой бумаге, книги портить нельзя. Потом взял веточку лиственницы.

— А это нам пригодится… для гербария.

Михаил Рафаилович теперь уже был совсем не строгий. Лицо у него загорелое, темно-коричневое. Глаза внимательные, добрые.

Поговорив со мной, узнав, как меня зовут, и похвалив за веточки, он вызвал к столу другого ученика. Спросил, сколько ему лет, а тот и не знает, только пыхтит да рукавом нос трет. Мне опять попала смешинка в рот. Спросили третьего об отце, а тот стоял-стоял и ответил, что отца зовут Анной. Тут уж засмеялись все. За ним вышел к столу круглоголовый парень с вихорком. Я смотрю на него: губами он шевелит, а слов не слышно. Руками мальчик теребит крученый поясок.

— Ты почему молчишь?

— Боюсь, — еле выдавил тот, и я опять засмеялся. Хочу сдержаться и не могу. Смотрю в сторону — все равно смешно. «А у меня-то как все ловко получилось», — подумал я и подтолкнул Колю локтем.

— Только не бойся, — прошептал я и принялся оглядывать класс.

В углу висят какие-то картины. А гороха на полу и нет. И дресвы нигде не видно. Чего же бабушка стращала? Вот бы туда в угол, где картины… И двери рядом, кончится урок — первый бы выскочил.

— Так чего же ты, боишься? — все еще допытывался учитель у паренька с вихорком.

— Я, Михаил… Графаил… — и опять беззвучно задвигались его губы.

Что хотел он сказать, никто так и не понял, только всем по-прежнему было весело. Я сидел и удивлялся, как забавно учат нас.

— Не мешайте, первопуты! — прошипел Виталейко и показал из-под парты кулак.

«Кому это он угрожает?» — подумал я и в ответ показал свой кулачок, — и, обрадовавшись, что я его «поборол» — кулак-то показал последним, опять засмеялся.

— Аркашик, смеяться так часто не надо, ты мешаешь нам, — уже строже сказал учитель.