— Михаил Рафаилович, поставьте меня в угол, — неожиданно попросил я. — Хоть на горох, хоть на дресву. Смешинка у меня, может, и выскочит.

Все опять засмеялись.

Вдруг Виталейко сорвался с места и с колокольцом в руках побежал из класса. Третьеклассники кинулись за ним. Я понял, что кончился урок, и тоже побежал за всеми. Виталейко в коридоре уже что-то вытворял. Повязав колоколец на шею, он повернулся лицом к печи и, изображая лошадь, кричал: «Налетай!»

Какой-то парень, разбежался и, опершись о Виталейкину спину, хотел сесть на него верхом, но тот пригнул голову, и парень, пролетев вперед, ударился о печь.

— Серебрушку! Серебрушку! — закричал он.

Нашли у кого-то монетку и начали тереть у парня покрасневший лоб.

— Свистун! — обидчиво крикнул парень. — Этак и я тебя могу обмануть.

— А ты фокусы-морокусы знаешь? — спросил его Виталейко.

— Отойди, свистун.

Виталейко-свистун повернулся и, увидев меня, вроде обрадовался:

— Ага-а… Подставляй лоб! — и, щелкнув меня пальцем по лбу, добавил: — А теперь отгадай, первопут: «Рассыпался горох на семьдесят дорог, никому, не собрать — ни попам, ни дьяконам, ни вам, купавским дуракам». Быстро крути мозгой! Раз! Два! Три! Не отгадал, так получай, — и снова щелкнул меня по лбу. — Отгадывай дальше: «Чего в решете не унесешь?»

— Воды, наверно, — несмело прошептал я, чуть не плача.

— Смотри-ка, меня обогнал… Тогда бей меня, дурака, по жбану. Да шибче. Вот так, клоп. Бей да приговаривай: крути мозгой!..

Я ударил его, да так, что кулаку стало больно. Но виду не подал, засмеялся. Мне опять было весело.

Всегда хочется знать, куда ведут дороги и какие они. В училище мы шли через ухабистые Кринки. А ведь можно бы пойти берегом по камешнику. И мы с Колей после уроков свернули у развилки на камешник.

Здесь Юг-река делала крутой поворот и, нырнув между крутобоких отрогов Северных увалов, несла свои воды дальше. Несла она их покойно, величаво. Нам казалось, что наша река — самая большая и красивая изо всех на свете рек. Она всегда живая, что-нибудь да тащит на себе. То несет бревнышко, то корягу какую-нибудь, то рваный берестяной пестерь прибьет к берегу. Разглядываешь его и думаешь: кто же хозяин-то? Кто тот человек, который ходил с пестерем за грибами? Может, он потерял его и теперь разыскивает. А то и лодка с грузом проплывет. Лодка наверняка спешит в Устюг.

В этом Устюге, говорят, товаров больше, чем в нашей Шолге, потому и город называется Великим. Весной на реке полно пароходов: тут и бойкие буксирики, и степенные пассажирки.

В деревнях ждут не дождутся весну, копят масло, ткут полотно, стригут шерсть с овец, и все это добро уплывает по воде в Великий Устюг. А оттуда люди возвращаются на пароходах с обновками, с гостинцами.

За жаркое, сухое лето река осела, на перекатах совсем обмелела, можно перебрести. Теперь уж ни один пароходик не гудит. Хотя на реке и нет пароходов, но все равно идти камешником по-своему интересно. У подошвы обрывистого берега лежат оползни с опрокинутыми вниз вершинами ольховых кустов. Кусты чудом держатся, цепляются разлапистыми корнями за глинистый берег. Но это только до будущей весны. В половодье река подчистит все, унесет и эти кусты. А вот камешник… камешник останется. Он давно тут лежит. Откуда взялся этот камешник? Вдоль берега на приплеске лежат на целую версту сплошняком камни. И ведь камни не маленькие, по куриному яйцу есть голыши. А мелюзги, видимо-невидимо. Даже ходить тут по камням трудно. Но мы ничего, привыкнем…

Идем с Колей, к камешкам приглядываемся. Увидим плиточку, кинем в реку, чтоб она упала ребрышком, булькнула по-особому. Тогда мы считаем, что «заперли» реку. А то еще кинем ее пластом понизу: плиточка начинает делать прыжки — вначале, от берега, большой прыжок, а потом меньше и меньше. Так мы «ели колобки». А есть еще такой камень «чертов палец». Правда, попадаются они редко, только счастливчику. Камень этот похож на палец, и все говорят, что он полезный. Поранишься где-нибудь, поскобли этот палец и белой каменной мучкой присыпь ранку, — живо ее затянет. Об этом мне бабушка как-то говорила. А других голышей беспутевых — серых, синих с белыми прожилками, черных, тут полно. Откуда они и взялись здесь, на берегу? Или земля их выпирает из низу, или река откуда-то сверху принесла, выплеснула крутой волной на берег да так и оставила сушиться? Или они родились, как рождаются рыжики в ложках? Этого и Коля с братьями не знает, и я — тоже. А вот учитель наверняка знает. Знает, откуда взялись эти камешки, почему наклонились ольховые кусты с берега, и река наша почему плывет в ту сторону, где каждый день садится солнышко.

Сегодня нам повезло. Вначале Коля нашел какой-то особый камень, которым можно писать на другом. А потом и я нашел такой же. Попробовал на камне намалевать Урчала. Получается, как в школе на доске. И еще нашли красный камень — тоже пишет. Вот чудеса! Полсумки насобирали таких камней. Не заметили, как и темнеть начало.

Дома бабушке уже не сиделось, беспокоилась. Хотела с Урчалом пойти разыскивать меня. А мы вон сколько камней нашли, вот рисовать-то будем.

Наскоро поев, я решил бабушку и Урчала уму-разуму поучить. Привел их в горницу, усадил бабушку на стул против шкафа с черными дверцами. У ног ее разместился Урчал. Так и следовало: он меньше, должны сидеть по росту.

Держа в руке белый камень, заменявший мел, я строго сказал:

— Ну, дети, начнемте. Как тебя зовут? — ткнул я пальцем в сторону бабушки. — Ну, как? Подумай…

— Ну как, бабушкой и зовут, — стараясь услужить, мне, смущенно сказала бабушка.

— Правильно… А отца как звали?

— Отца-то? Семеновна… Сенькой…

— Правильно, бабушка… Бабушка Семеновна, вот так. А годиков сколько? Не знаешь? Нехорошо, дома спроси. А ты, Урчал, первопут, не смейся. Хоть и смешинка тебе в рот попала. Мы вот сейчас…

— Ох-хо-хо…

— Не охай, бабушка Семеновна. Отвечай, чем занималась летом? Встань и выйди к столу. Ко мне, ко мне выйди, бабушка.

Удивленная бабушка не перечила. Поднялась, как огромная копна, шагнула к столу.

— Учил бы своего Урчала…

— Урчал наш — первопут. А ты ответь, чего в решете не унесешь? Быстро, до трех считаю: раз, два, три… Вот получай, — и я щелкнул бабушку по лбу так же, как это делал Виталейко.

— Неуж и тебя щелкали?

— А как же?

— Вот они, наставники-то, сразу уму-разуму учат, — похвалила бабушка. — Слушайся наставников-то своих.

Тут я схватил ошейник с бубенцами и, сорвавшись, побежал к великой радости Урчала на улицу. Это означало, что кончился урок.

Вечером вернулись с работы мать и отчим.

Мать подсела ко мне и начала расспрашивать об учителе, об учениках. Не обижают ли? И где сидишь? И с кем? Я не поспевал на все отвечать. Рассказал, как учил уму-разуму бабушку и Урчала. Все слушали меня и смеялись.

И тут я осмелился признаться:

— А у меня все время смешинка во рту была…

— Какая еще смешинка? Смеялся, что ль?

— А как же. Сижу, смеюсь и смеюсь…

— Этак не надо.

— Знаю, что не надо, а смешно.

— Пустосмешкой прозовут.

— Перед слезами это, — заключила мать. — Ты и дома мастак смеяться. А зачем? Смешно, а ты отвернись…

— Отвернулся в угол, просился на горох, не ставят.

— Ну, смотри, парень, толку, видать, из тебя не будет.

С вечера я долго не спал, все думал, как побороть мне свою смешинку и набраться толку. И во сне что-то видел, должно, о смешинке. Утром встал, подбежал к зеркалу… и рожицу свою увидел… и смешинку.

На следующий день Урчала опять спровадили в подполье. Как он ни скулил, ни жаловался, ни просился ко мне — ничего не помогло. Мне было его очень жаль; я припал лицом к западне и пробовал его успокоить, мол, ухожу в школу ненадолго, скоро вернусь и опять буду тебя вместе с бабушкой учить уму-разуму. На какое-то время Урчал умолкал, будто прислушиваясь ко мне, потом громче прежнего принимался выть. Я просто не знал, как мне поступить. Если бы бабушка куда-нибудь ушла, я бы выпустил Урчала. Но вдруг он убежит, потом и не найдешь.