Играли и осенью, и летом, и даже ранней весной — по снежному насту.

Этой весной Михаил Рафаилович не выходил к нам: у него тяжело болела жена, и он все перемены находился дома. Другой раз выведет на лужайку двух мальчиков — шестилетнего Гогу и четырехлетнего Леву, а Марфутка тут как тут. Схватит на руки самого маленького и бежит в березовый садик. Посадит Левушку там в гамак и давай качать. А потом установит очередь: должны покачать малыша и другие.

С полгода Виталейко в школе не показывался. И вдруг Марфутка принесла новость: вернулся ее брат и будет показывать самые настоящие живые картины. Только показывают их за деньги.

— Стоят-то дорого, наверно? — зашептались ребятишки.

— Так ведь живые… Все побегут: и лошади, и люди, все-все, — как могла, разъясняла Марфутка.

А потом подошла ко мне и шепнула:

— Тебя Виталейко пустит бесплатно. Он мне говорил. Возьмет к себе в помощники. А я тоже пойду бесплатно, тоже помогать буду… тебе…

После уроков мы сразу побежали домой, чтобы не опоздать на живые Виталейкины картины.

Мать и бабушка начали меня отговаривать: у Кирпичны, дескать, бегают волки, маленьким ночью ходить опасно. Выручил Коля. Он слышал от своих братьев, что волки боятся огня. Надо, мол, намотать на батожки бересты, зажечь ее да так с горящими палками и бежать волчьими местами. Отчим, наверно, это же бы посоветовал, но его не было дома. Пришла к нам Кланя Бессолова и сказала, что на картины собирается идти и она. Пойдут и другие соседи.

— Всех же нас волки не съедят! — воскликнул я.

— Как же, тебя только и оставят, — улыбнулась мать и возражать больше не стала.

Мы с Колей, надрав с березовых дров бересты, набили ею полные карманы и отправились в школу.

Виталейко, хоть и сам был помощником у киномеханика, но распоряжался, похоже, за главного. Он степенно ходил и тоже подбирал себе помощников: одних — продавать билеты, других ставил к наружным дверям пропускать по билетам зрителей. А кого и просто брал наводить порядок, как-никак картины-то живые. «Абрек Заур»…

Меня Виталейко поставил караулить класс, чтоб никакой «заяц» не проскользнул сюда без билета.

На стене уже была повешена большая белая простыня, которую Виталейко называл экраном. Механик, чуть-чуть повыше Виталейка веснушчатый парень, стоял со своей машиной в центре класса и перематывал с колесика на колесико какие-то длинные блестящие ленты. По сторонам поставили скамьи для взрослых. Всем скамей не хватило. Мы, малье, должны были разместиться на полу вблизи экрана. Это, казалось мне, и лучше — тут уж все, как наяву, увидим.

Хорошо Виталейку, он помощник самого киномеханика, каждый день бесплатно любуется на живые картины.

Все собравшиеся, и ребятишки, и взрослые, были возбуждены и с нетерпением ждали начала сеанса. В коридоре горели лампы, а в классе даже висела «молния». Виталейко, чуть кто нарушал порядок, подзывал своих помощников и говорил: удалить, мол, такого-то! Это было самое большое наказание. Потому и притихли все, даже забияки стали тише воды, ниже травы.

Мы с Колей и Марфуткой, не снимая с себя верхней одежды, уселись в общей куче на полу и уставились на экран. Вдруг на нем появились вначале слова, а потом замелькали и люди.

— Живые, живые! — закричали мы в один голос.

Виталейко начал объяснять. Картина, мол, «Абрек Заур» — серьезная. А потому надо сидеть тихо.

Сначала мы сидели, как и надлежало, спокойно. Но вдруг Виталейко крикнул:

— Теперь поедут разбойники!..

Мы не дослушали, куда они поедут, как, откуда ни возьмись, вылетели всадники в белых лохматых шапках и поскакали прямо на нас. Мы в один голос взревели и бросились к выходу. В дверях образовалась давка.

— Стойте! Стойте! — закричал Виталейко. — Это же не настоящие разбойники, а картины!..

Когда всадники ускакали за экран, мы снова уселись на полу, но сидели тревожно, боясь, как бы они не появились опять.

— Эти разбойники хорошие, — уже спокойнее пояснил Виталейко.

И тут поднялся со скамьи Михаил Рафаилович.

— Виталий немножко оговорился, — сказал он. — Абрек Заур не разбойник, а горец. За убийство русского офицера Заура объявили вне закона, он стал абреком, «отверженным». Дом его сожгли. Отца и сестру арестовали. Но сам абрек Заур неуловим. Чтобы заставить его сдаться, царские власти решили сжечь родной аул Заура.

— Аул — это вроде как деревня, — вставил Виталейко.

— Желая спасти своих земляков, Заур отдает себя в руки царских властей, — продолжал пояснять Михаил Рафаилович. — Однако перед казнью Заур успевает вскочить на лошадь и при помощи горцев скрывается…

— Не бойтесь, его не догнали, — опять добавил Виталейко. — Давай, Петруха, крутни с начала. Пусть посмотрят ребятишки, а то пробегали…

Киномеханик и сам понял, что надо крутить картину с начала, и уже успел перемотать ленту.

— Внимание, начинаем! — сказал, подняв руку, Виталейко.

Теперь мы уже смотрели без боязни.

По окончании, распаренные от жары, возбужденные увиденным, ребятишки выбежали на улицу. Вытирая шапкой катившийся с лица пот, мы с Колей побежали домой, не дожидаясь взрослых.

У спуска на реку остановились, обмотали концы батожков берестяными хрустящими завитушками, подожгли их и бегом побежали по реке — здесь было самое, казалось нам, волчье место. Еще бы не быть тут волчьему: над рекой нависали угрюмые Кринки, по склону их рос густой ольховник. В этих зарослях, рассказывали, и жили волки, не раз будто бы перебегали они реку, наведываясь в деревню за поживой. Здесь Виталейко и видел волчьи следы величиной по шапке.

Дома не было конца нашим рассказам. Хотя в картине я мало чего понял, но, конечно, запомнил, как летели на нас всадники на конях, как храбро сражались они, и среди них был самый главный абрек Заур… Бабушка удивлялась, недоумевала:

— Неужто живые? Как же они в класс-то вошли?

— Ты понимаешь, это же картины, — старался, как мог, пояснить я.

— Так кони-то, говоришь, живые… и люди…

— Не живые, а вроде бы живые… двигаются. В следующий раз сходи и ты…

Ночью мне не спалось. А если и засну, все равно вижу всадников в лохматых шапках. Назавтра утром бабушка жаловалась матери, что я вскакивал и кричал что-то.

— Уж не заболел ли?

— С чего болеть-то… — ответил я и снова начал рассказывать о людях в лохматых шапках, скакавших на конях. И среди них — абрек Заур. Это главный герой…

Зимой бабушка где-то прослышала, что «катеринкам» больше ходу не будет. Услыхала, и на этот раз усомнилась. Принесла из своего секретного места бурачок, вывалила деньги на стол и заплакала.

— А я-то, темная, копила, — причитала она. — Сколько ухлопала добренького, и все не к рукам куделя…

Встала, поворошила руками деньги и, покачав седой головой, взглянула на божницу, будто жалуясь.

— И ведь бумага добрая. Катерина как живая сидит, а обманула, видать, старуху, обманула…

— Теперь, бабушка, цари и катерины нам ни к чему, без них проживем, — сказал я решительно, как большой.

— Дурачо-ок! Без гармошки ведь остался. Как вот теперь? Для гармоньи твоей копила денежки.

— И без гармошки обойдусь, были бы книжки.

— Подрастешь, и гармошку запросишь. Какой же в деревне парень без гармошки? Нищий разве…

«Да, какой же парень без гармоньи, — молча согласился и я. — Вон у Оли гармонь, вся в зеркалах. Или у Костюхи…»

Гармонь, гармонь…

Снова пришла весна, теплая и скорая. Быстро оголялись поля от снега, замельтешили в небе косяки журавлей, уток. На наше озеро прилетели чайки.

Мы с отчимом, как всегда, запасали на лето дрова: пилили березовые кряжики, кололи, укладывали к погребу в поленницу. За какие-нибудь сутки-двое вспухла река, вышла из берегов. Вода кинулась к нам в курью, пошла по озерам в обход соседних деревень. Теперь за озерами по нашей курье плыли какие-то бревна, доски, разная рухлядь, подобранная полой водой с берегов.