— Возьмем-ка дубас у Оли да половим. Даровое ведь плывет, — сказал отчим и снял с головы картуз с блестящим черным козырьком. Вытер широкой ладонью с плешивой головы пот, взял топор, веревку, и мы пошли ловить «даровое».

Я сел в корму. В одной руке держал веревку с петлей на конце, в другой — молоток. Длинным шестом отчим отталкивался от берега и направлял дубас к плывущим навстречу бревнам. Я цеплялся багром за бревно, подводил к дубасу, вбивал в конец гвоздик, нацеплял веревку и тянул его за собой. Так мы с отчимом натаскали на берег много ничейных бревен. Мы уже заканчивали работу и собирались идти домой, как отчим крикнул:

— Лодка плывет!

Он направил дубас наперерез лодке и, зацепив ее багром, потянул к берегу. Чтобы уберечь лодку, мы завели ее в лог под черемухи, где еще держалась вода.

— Обсохнет, перевернем вверх дном, просмолим днище и будем ловить рыбу.

Когда вода ушла, мы с отчимом пошли к лодке. Перевернули ее и прочитали на борту слово «Заруба», написанное красной краской.

— Смотри-ка, Яшки Зарубы лодка-то, — сказал отчим. — Придется отдавать ему.

Дома стали возражать: зачем же отдавать лодку? Должен хранить. А раз не ухранил, прощайся.

— Нет, так рассуждать нельзя, — ответил отчим. — Заруба наш сосед. В десяти верстах живет. Как же так… Для него лодка — главная статья в жизни… Лодка да гармонь.

Небольшой чистенький домик Яшки. Зарубы стоял одиноко на большой дороге у обрыва реки. Хлебопашеством Заруба не занимался, только рыбу ловил да охотился. Так и жили вдвоем с женой в стороне от деревень. Иногда зимой мужики приворачивали к нему погреться, покормить лошадей. Яшка встречал гостей приветливо, угощал чаем. Не раз заезжал к нему и мой отчим. А когда мы с матерью ходили в Осинов-городок, всегда отдыхали у этого домика, на холмике. Справа — река, а сбоку, в заросшем малиной логу, маленькая речка журчит. Верно, хорошо было тут.

Когда лодка обсохла, отчим запряг Рыжка и, взвалив лодку на телегу, поехал к Зарубе. Бабушка стояла у окна и охала: «Такую посудину даром отдает. Поймал — и на вот».

Вернулся отчим вечером веселый и… с гармонью. Взял ее в руки, поиграл на улице немножко и, подавая мне, сказал:

— Держи, это твоя гармошка теперь. Мастеру зимой покажем, мехи переберет — не хуже новой заиграет.

Я схватил гармонь и побежал в избу. Бабушка вначале ничего не могла понять.

— Да чья это гармошка-то?

— Теперь моя… Веночка называется.

Бабушка так и прослезилась.

— В ноги пади, в ноги…

— Что ты, Семеновна, — сказал отчим. — В ноги никому не падай, с достоинством держись. Теперь вся жизнь у нас в руках.

Вечером отчим за ужином рассказал, как ему досталась гармошка. Лодку Заруба даром никак не брал. А потом взял с лавки гармонь и говорит: ты, дескать, сделал для меня хорошее дело, дарю тебе на память. Гармошка мне, мол, дорога, а лодка дороже всего. С лодкой я жилец. И прокормлюсь, и приобрету новую гармошку.

Бабушка сидела просветленная, крестилась.

На другой день к нам пришел Оля. Взял гармонь в руки да как растянет мехи, — и запели голоса, точно завыговаривали.

— Голосистая! — одобрительно сказал он. — Только мехи сменить надо, воздух где-то пропускают.

— Сменим, сменим, — за всех ответил я.

— Тятьку проси, опенок, тятьку, — шептала бабушка.

Лето в тот год выдалось дождливое, сырое. Еле управились с сенокосом. По нескольку раз переворачивали траву, трясли ее граблями. Отчим говорил, что спорее сено будет. Говорил, а сам, конечно, жалел, что спорое-то сено совсем почернело. Сенокос закончили, а жатва не торопила: рожь наливалась медленно, когда еще будет зреть? А овсы, те и совсем стояли зеленые, как лук в огороде. И отчим решил до страды съездить на заработки. Где-то услышал, что в Лузе на выкатке леса можно хорошо заработать. Он сговорил и Якова Бессолова. Взяли и нас с Колей. И мы собрались ехать на двух лошадях.

Отчим нагрузил на телегу сена, положил в ящик продуктов — картошки, мяса, муки гороховой для киселя и, усадив меня на воз, наказал, чтоб я держался за прижим — длинную жердь, крепившую воз. Хотя моросил дождик, но мне вначале было тепло и как-то по-особому радостно, ведь я уже большой и вместе с отчимом поехал на заработки.

Мы ехали деревнями, потом свернули в глухой волок. Лесная дорога была совсем разбита, колеса проваливались в колдобины по самые ступицы, месили грязь, и наш воз, казалось, чудом тащился по земле. За нами ехали Бессоловы. Мы с Колей к концу пути промокли до ниточки и замерзли так, что зуб на зуб не попадал.

— Ничего, приедем, отогреемся, — подбадривал всех отчим и курил цигарку за цигаркой, словно вбирая в себя ее тепло.

К вечеру мы добрались до места и свернули к бараку, который стоял на самом берегу реки.

— Давай, ребятки, бегите в вагон-лавку, — подавая мне деньги, сказал отчим. — Купите нам бутылочку, а на остальные себе конфет или пряников. А мы тем временем кое-что сварим.

Мы с Колей побежали тропинкой, нырявшей между огромными штабелями леса, пахнувшими прелой корой. Я крепко зажал деньги в кулак и все боялся, как бы не нарваться нам на жулика. О жуликах предупреждала бабушка: они, мол, живут на чугунных дорогах.

Станция Луза нам не понравилась. На неприветливом болотистом месте разбросано несколько деревянных домиков. Среди них, пожалуй, самое приметное — одноэтажное здание станции, выкрашенное в грязно-желтый цвет. Говорили, что где-то в стороне есть еще лесозавод. Одно было примечательно: по всему берету высились горы леса, сложенные в огромные штабеля. Наконец-то разыскали в тупике и вагон-лавку. Поднявшись по железной лесенке, мы принялись разглядывать все вокруг. На крючьях висели длинные пиджаки, платья, рубахи. На полках и в ящиках лежали другие товары… Кроме бутылки водки, мы купили по буханке белого хлеба и дешевеньких конфет. Белый-то хлеб с конфеткой — вон какое объедение!

Вернувшись с покупками, мы увидели, что в котелке уже сварился суп-крутоварка. На столе лежали черный хлеб, ложки, стояли две глиняные миски: каждая семья должна своей держаться.

— А мы думали, не найдете лавчонку-то, — ухмыляясь, сказал Яков.

— Ну, как же не найти, она тут рядышком, — ответил отчим и принялся распечатывать бутылку. — Ну, Яков, для успешного начала.

Выпив, они сразу повеселели.

— Слушай, Петрович, завтра надо бы познакомиться с десятником, — сказал Яков. — Подать бы ему стаканчик, лучше участок отведет…

— А чего лучше этого места искать? И рядом… И лес из реки сподручно брать. Только штабелюй…

— Ты уж усмотрел?

— А как же, сразу, как ехали… Здесь и будем катать. Тут, смотри, сколь. Весь берег теперь наш. Любое место бери.

— Верно, Петрович. И в бараке свободно… А лесу-то, верно, катать не перекатать…

Чтоб отогреться, нам тоже плеснули водки. Мы отведали по глотку и долго потом плевались.

После свиной крутоварки, показавшейся очень вкусной, мы получили по толстому ломтю белого хлеба. Мне отчего-то сделалось совсем жарко и весело. Хотелось куда-то бежать. Я выскочил на улицу. За мной — Коля.

— Должно, с водки, — сказал я. — Дрянь водка-то.

— Дрянь не дрянь, а согрелись.

— Устроились хорошо. И дальше пойдет не хуже. Смотри, — размахивая руками, продолжал я. — Река широка, глубока, несет бревна на своих боках, а мы бревна возьмем, на берег вытащим дубьем!..

Я будто старался перекричать ветер. Мне казалось, что я хозяин всего этого берега и кричу ему какую-то веселую песню, только мне одному понятную. И от этого словно распирало грудь.

— Давай поборемся, — предложил я.

Поборолись, по разу опрокинули друг друга на песок.

— Эй, ребята, спать пора! — высунувшись из барака, позвал отчим. — Завтра рано начинать будем.

— А у тебя что-то получается, — сказал мне Коля. — Стихотворенье не стихотворенье, а вроде гладко.

— Не это еще придумаем, — ответил я уверенно и, обнявшись, мы пошли в барак.