Кстати, в облике доктора было еще кое-что от кайзера Вильгельма: необычайно суровый, строгий взгляд. Вскоре я понял, что причиной тому было полное отсутствие ресниц.

— Приветствую вас, милорд! — он издалека протянул мне руку, другой рукой вставляя в глаз монокль, стеклышко не хотело держаться само, и доктору приходилось все время его придерживать. — Искренне счастлив видеть в этом богом забытом месте истинно культурного человека. Балканы, Азия, доложу я вам. Да что Азия? Какой-нибудь деревенский аксакал в Ташкенде интеллигентнее нашего премьер-министра.

Я скромно представился и вежливо ответил, что тоже очень рад. Там, где есть такие прекрасные культурные люди, как его преподобие, господин нотариус и господин доктор, жаловаться грешно.

— Эх, мосье, — он с горечью махнул рукой, — и об этом я мог бы много вам порассказать.

Дабы предупредить всяческие разоблачения, я поспешно откланялся, сказав, что меня, должно быть, уже заедались к обеду.

— Пойдемте вместе, минхер. — Доктор поднял свой велосипед. На прощание он пожал руку Мари Малярше. — Значит, это мы с вами еще обсудим, господина!

Женщина ничего не ответила, только прижала к себе Шатику с такой нежностью, что мне сразу вспомнилась Мадонна, отправленная Фиделем на чердак. Она должна быть очень хороша, если Турбок изобразил ее такой, да еще с маленьким Иисусом на коленях! Ибо Шатика был слишком чумаз для вифлеемского младенца.

Доктор жил неподалеку от нотариуса, домик его, выкрашенный желтой краской, стоял посреди густого сада. Здесь росли, помимо прочего, и оливы, пропитавшие своим ароматом всю деревню. Окна в домике были затянуты сеткой от комаров, на одном из них красовался градусник, на другом — «ведьмино» зеркальце: не выходя из дому, можно было видеть всю улицу от начала до конца, со всеми прохожими, квохчущими курами, гусями, щиплющими одуванчики, и поросятами, копошащимися в канаве, — ничего иного эта игрушка, предназначенная для дворцовых башен, и не могла показать. Но культурный человек даже в преисподней остается верен себе.

— Доставьте мне удовольствие, зайдите на минутку, пане председатель. Позвольте предложить вам аперитив.

Я с содроганием подумал об имбирной палинке и абрикосовой эссенции. Но не мог же я нанести оскорбление культуре отказом переступить ее порог. В конце концов, деревня не страдает переизбытком духовной жизни, а посему игнорировать доктора не стоит. Особенно если учесть, что он может дать богатую пищу для блокнота «Т. I». Что ж, отведаем и этого змеиного яда!

В прихожей на подзеркальнике стояли традесканции в горшках, в маленькой столовой, куда я был приглашен, — аспидистры. Доктор, по-видимому, любит природу. Пианино, старомодный граммофон с трубой — доктор, по-видимому, любит музыку. На стенах множество картин в самодельных рамках, выпиленных лобзиком, тут и акварель, и масло — постойте-ка, где-то я видел на днях такое же дилетантство? Ну да, конечно, в церкви, именно в таком стиле намалевана голова Святого Роха. Тут, правда, нарисованы не святые, но по сути — все то же самое. Здесь изображены сплошные юные девицы. Даже не девицы, а одна девица — голубоглазая, белокурая, где в шляпке, где в платочке, а где с пучком. Рот чуточку великоват, возможно, потому, что на всех картинах она смеется. Ставлю дутый бронзовый браслет, что она окажется приемной дочерью доктора!

И все-таки я слегка вздрогнул, когда доктор обронил, указывая на картины и впервые опустив иностранное обращение:

— Моя приемная дочь!

Так, пришел черед «змеиного ликера». До сих пор разговор о приемной дочке повсюду сопровождался палинкой. Отныне каждый раз, как увижу сироту, моему внутреннему взору будет представать стопочка палинки.

Но я напрасно боялся. Доктор сообщил, что, вернувшись из плена, стал противником алкоголя, а там, за границей, даже состоял гласным ложи Добрых тамплиеров[78].

— Зато в плену у татар научился готовить такой аперитив, по сравнению с которым тот нектар, что пили на Олимпе, — жалкая кислятина. Отведайте, эфенди.

Он опустил ложку в банку из-под компота, наполненную какой-то желтой замазкой, и выудил оттуда несколько белых шариков.

— Пожалуйста, суди. Чеснок на меду. Даже Мечников такого не знал, а между тем ничто так не способствует размножению фагоцитов.

Каждая клеточка моего тела выражала протест.

Еще ребенком я признавал только один вид меда — «кошачий», так называли у нас безвкусную смолу, выступающую на коре черешневых деревьев: ее, по крайней мере, можно было грызть. Настоящего меда я терпеть не мог. Что же до чеснока, то мне случалось получить от него удовольствие, но лишь в том случае, когда запах исходил от другого человека. Это давало мне возможность убедиться, что я не такой, как прочие, и никогда до такого не опущусь.

Но что оставалось делать? Не спорить же, в самом деле, с этим гостеприимным господином, к тому же медиком, бескорыстно предлагавшим мне средство для продления жизни. Я зажмурился и послал татарскую закуску по назначению.

— Еще немного, синьор?

Повинуясь строгому приказу бунтующего нутра, я нашел в себе силы отрицательно покачать головой.

— Великолепный букет, не правда ли, сир?

Кивнул я уже из-за калитки. Доктор между тем все кричал, высунувшись в окно:

— Вот увидите, домуле, как у вас разыграется аппетит!

Тут он не соврал. Добравшись до дому, я первым делом спросил Фиделя:

— От имбирной отравы что-нибудь осталось?

— Ах ты, бедняга! — Фидель всплеснул руками. — Этот старый отравитель попотчевал тебя медовым чесноком!

Когда имбирный напиток немного привел меня в чувство, я спросил попа, почему он называет отравителя стариком?

— Потому что так оно и есть. Он ровно на неделю старше меня.

— Но ведь усы-то у него совсем черные.

— А как же — пока краска свежая. Спустя неделю они становятся рыжими, спустя две недели стали бы, седыми, кабы не зеленели. Когда на него находит, он, красит только один ус, и тогда мы зовем его «др. Биколор».

Впервые я увидел Ангелу в Иванов день. Поденщики мои к тому времени существенно продвинулись в недра земли — метра этак на полтора. Андраш Тот уже уповал на то, что вскорости мы докопаемся до Мерики, а там, надо полагать, нету дополнительного налога, чтоб тому, кто его выдумал, ни дна ни покрышки.

Вот только сундук с деньгами короля Аттилы никак не желал обнаруживаться. (А ведь тогда еще не было министра финансов. Во всяком случае, Прискос Ретор[79] о таковом не упоминает.) Пока удалось найти всего лишь ослиную челюсть. Поп, естественно, поздравил меня с находкой, добавив, что теперь осталось только обнаружить филистимлян, которых Самсон этой челюстью сокрушил. Доктор пришел в ярость — что случалось всегда, когда речь заходила о Священном писании, — и процитировал армянскую Библию, виденную им в Азербайджане; там говорилось, что Самсон сокрушил ослов челюстью филистимлянина. «Само собой разумеется, это тоже неправда, как и все прочее в Библии, мосье, ведь ослы, как известно, существуют и по сей день». В ответ на это нотариус заметил, что в мире одним ослом больше, чем можно было бы предположить.

Мужики тоже выдвинули относительно челюсти массу предположений. Марта Петух настаивал на том, что челюсть некогда принадлежала коню Миклоша Толди[80], «подналяжем, братцы, вот посмотрите, докопаемся и до того, кто на нем езжал». Однако он остался в меньшинстве, потому что большинство разделяло точку зрения кума Бибока, который стоял на том, что «энто тот самый вороной, на котором девский барон себе баронство выслужил, при Марии-Терезии дело было». И было это вот как: старому барону турки горло перерезали, а Мария-Терезия тут возьми да и объяви: дам, мол, титул тому, кто ответит мне на три вопроса. Ну вот, собралось там графьев да баронов видимо-невидимо, да все как один — ослы, а потому Мария-Терезия их всех на голову и укоротила. Собрался тут девский чабан, сел на своего воронка и поскакал к Марии-Терезии. А был тот чабан парень из себя видный, усы густые, так что Мария-Терезия, завидев его, как сидела на девяти подушках, так сразу с трех и свалилась.