Так-то оно так, да вот только котлы иногда взрываются! Как раз такой взрыв и произошел на следующий же день.

Урчание, предвещавшее катастрофу, послышалось сразу, как только я сел за работу. Перо на первой же фразе стало цепляться за бумагу, обстреливая лист маленькими кляксами на манер шрапнели. Я взял другое перо, но тут выяснилось, что дело в бумаге. Пришлось сменить вслед за пером и бумагу, но на новой бумаге расплывались чернила. В конце концов мне удалось найти бумагу и чернила, ничего не имевшие друг против друга. Я написал пару строк, но «собачий язык» тут же пришлось выбросить. («Собачьим языком» называется на блатном жаргоне лист писчей бумаги, видимо, имеется в виду, что всякая писанина — собачье дело.) Вместо «чело художника омрачилось» я написал: «художник опомрачился». Другими словами, написал сразу и меньше и больше, чем следовало. У меня есть глупое свойство: терпеть не могу подчищенных рукописей, рунические письмена корректорских знаков на полях выводят меня из себя. Я сунул «собачий язык» в корзину для бумаг, закурил новую сигару и переписал вместо двух испорченных строк целых восемь. Не слишком экономно, что и говорить, ну да ладно, в конце концов, я не скороход.

Да, я не скороход, но я и не сучильщик, чтобы то и дело двигаться задним ходом. Между тем мне придется выступить именно в этой роли. В корзину я выбросил не испорченный «собачий язык», а последний лист вчерашней рукописи. Я наклонился, пытаясь его нашарить, и почувствовал запах гари. А если уж я чувствую запах гари, значит, действительно что-то горит: с обонянием у меня плохо, как у всякого заядлого курильщика. Я принюхался, вытряхнул корзину, нигде — ничего, между тем вонь усиливалась. Я заглянул в комнату к попу: запах чувствовался и там. Оттуда я бросился на кухню и крикнул толстопятой:

— Юли, тут что-то горит!

Толстопятая всплеснула руками и швырнула мне какую-то мокрую тряпку.

— Матерь Божия, сударь, на вас же спиньжак горит!

Вот оно что! Закуривая в последний раз, я помахал спичкой и бросил ее на землю, но горящая спичка попала мне в левый карман, который здорово растянулся по причине обилия блокнотов. Там она погасла, предварительно подпалив подкладку, и теперь тлеющее пламя подбиралось к моему жилету.

Я немедленно написал Рудольфу, чтобы он с первой же почтой отправил мне мой полотняный костюм да присовокупил к нему историю венгерского романа Элемера Часара — никогда ведь не знаешь, что может понадобиться.

Письмо это надо бы отправить срочной почтой. Вот только служанку с ним не пошлешь: она помешивает мучную подливку — а больше в доме никого нету. Лучше уж мне пойти на почту в горелом костюме, чем дать подгореть подливке. Судьба подливки беспокоила не меня, а служанку, но я не мог с этим не считаться, а потому сам отправился на почту со своим срочным письмом. Руку пришлось сунуть в левый карман и тесно прижать к телу — так никто не заметит, что я погорелец. Да и недалеко ходить, вот она почта, за первым поворотом, ее садик отделяет от поповского лишь дощатый забор.

По пути мне никто не повстречался, на почте тоже было пусто, только мадемуазель Андялка трудилась в своей клетушке точно так же, как в прошлый раз. И письмо перед ней лежало одно-единственное, позвольте, это что, все то же письмо? Лиловые чернила и пляшущие буквы сразу напомнили мне о ее Благородии Бимбике Коня. Нет, все-таки не то: я не вижу отпечатка пальцев дядюшки Габора. Да и у барышни на лице уже не было того отвращения, что в прошлый раз; завидев меня, она улыбнулась и отодвинула конверт куда-то в сторону.

— Добрый день, господин председатель, чему обязаны такой честью? — сказала она, протягивая руку через зарешеченное окошко. Эта девушка умела смеяться не только ртом, но и глазами. Самые обычные серые глаза, но такие лучистые, что мои собственные тоже невольно сощурились в улыбке.

— Вот, принес вам кое-что, — я сунул свободную руку в негорелый карман. Письма там не было. Ах да, конечно, оно в той руке, что в другом кармане. Я осторожно вытащил руку, ощупывая карман кончиками пальцев, — письма не было. Я так старательно прижимал его к себе, что в конце концов упустил-таки через дырку в подкладке.

Ничего не попишешь, придется выкручиваться, а то выяснится, что я едва не сжег сам себя. Бог свидетель, меня мало волнует людское мнение, но выставлять себя на посмешище ни к чему. К примеру: я обожаю цветы и охотнее всего ходил бы в цветочном одеянии, как таитяне, но в городе никогда не украшаю себя цветами, опасаясь репутации старого осла. Зато здесь я постоянно ношу в петлице цветок, причем, как правило, такой, которого другие не носят. Тысячелистник, лапчатка, куриная слепота и прочие жмущиеся к земле бедняжки — мне жаль их, как старых дев. Зачем цветку родиться цветком, если никто не хочет его сорвать?

Вот и сейчас в петлице у меня красовался такой цветок-пролетарий, точнее, полупролетарий-полубогема, который вполне мог бы прижиться в любом господском саду, будь у него чуточку побольше амбиций: мышиный горошек. Например, его младшая сестрица Lathyrus odoratus[103] именуется в Англии Painted Lady, если цветет розовым цветом, Princess Beatrice в карминном варианте, а в белом — The Queen. У нас же этот цветок так и остался в положении бедного родственника и селится где попало — то на просторах полей, то в кладбищенских зарослях. Нет у него никакого красивого имени, разве что назовут земляным орехом, да и то одни мальчишки-свинопасы. Впрочем, ему до всего этого и дела нет. Он смеется своими алыми лепестками в лицо всему белому свету и вряд ли стал бы веселее, если бы его назвали какими-нибудь «королевскими устами».

Итак, в петлице у меня алела веточка горошка, я вытащил ее и вложил в прохладную ладошку юной почтальонши:

— Это вам.

— Неужто в самом деле мне? А я ведь совсем не заслужила, сегодня у меня для вас даже открытки нет. — (Посмеивается она надо мной или нет? Никак не пойму.) — Пожалуйста, сюда, налево.

— О, что вы, что вы! Прошу вас: идите вперед и указывайте мне путь!

Не хватало мне идти первым! Она бы сразу заметила, что с карманом что-то неладно.

Садик у Андялки был маленький и ухоженный. Там росли белые левкои, вербены, декоративная осока, а также недотрога, герань, петуния и горицвет. У забора красовались в полном блеске цветущие пики махровой мальвы, а георгины все еще дремали в колыбели бутонов. Хороший садик, ничего не скажешь, но совсем нехорошо было то, что Андялка все время норовила оказаться по левую сторону от меня.

— Прошу прощения, — сказал я осторожно, — не настолько я стар, чтобы позволить девушке идти слева.

— О, ни в коем случае, совсем не потому, — смутилась девушка, — просто с этой стороны солнце светит прямо в глаза.

Глаза ее в этот момент напоминали дымчатый сапфир. Но вот что странно: солнце светило нам в спину. По-видимому, пожилые господа более искушены во лжи, нежели юные девицы.

Мы подошли к уличной ограде. По той стороне улицы, насвистывая, шел помощник нотариуса господин Бенкоци — шляпа набекрень, грудь колесом — и делал вид, что нас не замечает. Между тем он не мог не слышать, как Андялка спросила с хохотом:

— Господин председатель, нравятся ли вам недотроги?

— Мне-то нравятся, да вот они меня не особенно жалуют. — (Если дама ведет себя игриво, прямая обязанность кавалера подхватить воздушный мячик шутки.)

— Ну тогда я сорву вам один цветочек. Самый красивый цветочек.

Она порхала среди цветочных головок, похожая на бабочку в своем батистовом розовом платьице, и маленькие садовые ножницы как будто смеялись, пощелкивая у нее в руках. Она услаждала взор, как Цветущий миндаль. Если бы только не висела на мне тяжким бременем проблема горелого кармана! Рука у меня совсем онемела.

— А как вам нравится вот этот горицвет?

— Мне все по душе в вашем саду, кроме одного!

Я встряхнул мохнатую ветку молодой черной ели, которая расставила темно-зеленые лапы, словно желая преградить мне дорогу в рай. Я и вправду не люблю елок на нашем светлом солнечном песке, особенно когда в саду цветут белые левкои, а на заборе чистят перышки голуби. Этому суровому дереву, завещанному нам древним, еще безлюдным миром, самое место среди медведей.