— Как интересно, а я как раз сегодня думала попросить дядюшку Габора, чтобы он ее выкопал. На этом месте можно будет разбить клумбу. Знаете, что я надумала? Ой, как будет славно! Я посажу здесь эти красные цветочки. Земляной горошек, или как вы изволили сказать? Ну вот, прошу вас, не правда ли, славный букетик?

Славный-то славный, но никак не букетик. В руке у нее оказалась целая охапка срезанных цветов.

— Ну вот, теперь перевяжем его осокой. Будьте так любезны, подержите его чуть-чуть.

Ну вот я и влип. Этакий букет можно удержать только двумя руками. Держись, Мартон! — подбодрил я самого себя, ловко вытащил руку из горелого кармана и быстро положил на нее цветы, чтобы они прикрывали карман, а правой рукой придерживал стебли.

— Пожалуйста.

— Нельзя ли поднять чуть-чуть повыше?

Она упорно пыталась выследить взглядом мою неловкую левую руку. Скосив глаза, я с ужасом обнаружил, что горелый карман вывернулся наизнанку. Пытаясь поправить дело, я схватился за него правой рукой и, конечно же, выронил весь букет.

— Ох, какой я неловкий! — я попытался подхватить букет обеими руками и в ту же секунду понял, что погиб. Мадемуазель Андялка в изумлении уставилась на мой грешный левый бок.

— Матерь Божия! Господин председатель, что такое с вашим костюмом?

Я стоял, словно пойманный на шалости ребенок, и вел себя соответствующим образом. Я сделал вид, что ничего не знаю.

— Ай-яй-яй, как же это случилось? Должно быть, Юли утром, пока чистила, чего-нибудь натворила.

— Гладила небось где-то рядом, растяпа, вот искра и попала. — Андялка в негодовании покачала головой. — Зайдемте к нам, господин председатель, прошу вас, я попробую как-нибудь зашить. Это одна минута.

Если бы меня вели на эшафот, я и то не был бы в таком отчаянии, как сейчас, входя в дом бок о бок с юной почтальоншей. Что же теперь будет? Мне ведь, наверное, придется снять пиджак! Мне придется остаться в одной рубашке в присутствии малознакомой особы женского пола! Я бы предпочел очутиться на раскаленной сковородке, лишь бы быть застегнутым на все пуговицы. Но быть может, эта девушка сама не захочет, чтобы я сгорел от стыда у нее на глазах, должна же в конце концов и в ней быть какая-то стыдливость. Хоть бы она не нашла иголки и ниток! Насколько мне известно, с женщинами такое случается.

Однако комнатка оказалась такой аккуратной, что все явно лежало на своих местах. Под двумя подоконниками — книжные полки, заставленные книгами. У стены между окнами — швейная машинка, на ней — раскрытая книга, обложкой вверх. Издание Таухнитца, это мне знакомо. Я скосил глаза: Hall Caine «The Eternal City»[104]. Во мне вновь воскресла умирающая надежда. Тот, кто читает Кена в оригинале, не станет зашивать карманов. Андялка и в самом деле сразу направилась к задней двери, по-видимому ведущей в кухню, так как оттуда доносился запах жареного лука.

— Матушка, милая!

Вошла высокая седая дама, уже знакомая мне по почтовой клетушке. У нее было красивое, открытое лицо, она дружески протянула мне руку и ничуть не удивилась, когда я эту руку поцеловал. Если кто и удивился, так это я сам: до сих пор за мной не водилось привычки целовать руки. Ничего удивительного: когда тебе собираются зашивать карман, невольно чувствуешь себя маленьким мальчиком; если бы эта седая женщина велела мне встать в угол на колени, я повиновался бы беспрекословно.

Но она вместо этого предложила мне сесть.

— Вот хорошо, господин председатель, что вы нас все-таки навестили, — сказала она с мягким укором.

— Ты ошибаешься, мамуля, он пришел не по доброй воле, — прощебетала Андялка. — Взгляни-ка, что сделала эта растяпа Юли с его пиджаком! Нельзя же выпустить его на улицу в таком виде, надо хоть как-нибудь зашить бедняжке. Ты ведь не откажешься, мамуля, посидеть до тех пор в конторе? А господин председатель, я надеюсь, не откажется снять пиджак? Вам помочь?

Ну, не хватало еще, чтобы она ко мне прикасалась! Просто немыслимо, до чего развязны эти нынешние девицы! Мне хотелось попросить ее хотя бы отвернуться, но я боялся, что это будет не совсем прилично. Лучше уж я повернусь спиной. Хотя это уж и вовсе неприлично. Я поспешно повернулся к ней и протянул проклятый пиджак.

— Пожалуйста, мадемуазель. Я так смущен, что и, сказать нельзя…

— Что вы, что вы! — рассмеялась она, перекусывая нитку. — Не смотрите на меня так, господин председатель, а не то мне придется поставить еще и заплату, право, пара стежков не заслуживает такой благодарности.

Мухи на оконном стекле — и те одурели от жары, меня же то и дело бросало в дрожь при мысли о том, что я стою, можно сказать, нагишом. Все-таки я взял себя в руки и указал на «Eternal City»:

— Этот роман есть и в венгерском переводе.

— Потому-то я и читаю по-английски. Сперва я прочитала по-венгерски и поняла, что в оригинале это должно быть очень занятно. Ведь венгерский перевод — примерно третья часть оригинала. Описания, размышления — все опущено. Господин переводчик приспособил книжку к венгерским запросам.

(Ого, это стоило бы записать! Боже милостивый, три блокнота с пометой «Т.» остались там, в целом кармане!)

— Мне этот Хэлл Кен не особенно по душе. «Манксмана»[105] я дочитал до середины, и мне хватило.

— А я очень люблю, это ведь так увлекательно!

— Ну разумеется, любая юная барышня скажет, что по-настоящему увлекательна бывает только романтика.

— Ну нет, господин председатель, — она шаловливо погрозила мне пальчиком в наперстке, — я все-таки еще не так стара! — (Ах ты, маленькая бесстыдница!) — Но кроме шуток: нет у меня никакой принципиальной точки зрения на романы. Сегодня мне нравится Виктор Гюго, а завтра — Якобсен[106]. От молоденькой, глупенькой женщины вроде меня нельзя требовать ясного понятия о том, когда и кого следует любить. В такой вот деревне, куда приходят-то всего две газеты, дичаешь и читаешь то, что хочется. Ну и само собой, что достанешь. Папочка Фидель никогда не возвращается из города без пары новых книжек.

Я быстро смекнул, что девушка мало что смыслит в теории романа, но, прочитав их целую кучу, может наболтать по этому поводу больше, чем «Literarisches Zentralblatt»[107], да и выходит у нее куда изящнее. Особенно вот так, за штопкой, втыкая иголку попеременно то в ткань, то в кого-нибудь из моих именитых коллег. Ей-богу, настоящий бальзам для души.

— Ну вот, еще пара стежков, и все готово. — Она подняла на меня глаза и тут же вскрикнула: — Ой, как я укололась!

В самом деле, показалась капелька крови, поползла по пальцу и внезапно ярким рубином скатилась на пиджак. Я пришел в ужас, несмотря на все Андялкины заверения, что «до свадьбы заживет», и почувствовал себя просто обязанным поцеловать ей руку. Разумеется, не раньше, чем был надет пиджак. Я сразу превратился в храброго мужчину и расхрабрился до того, что попросил почтовой бумаги и конвертов.

— Конечно, пожалуйста, только все будет с гербом венгерского королевства. Других у меня сейчас нет. Папаша нотариус только вечером привезет из города новую пачку.

Я написал Рудольфу новое письмо взамен утраченного, выглядело оно несколько иначе, чем прежнее. Я просил не полотняный костюм, а чесучовый. И три светлых шелковых галстука в придачу.

— Нельзя ли попросить марку? Для срочного письма.

Она заглянула в ящик — ни одной марки там не оказалось. Но ведь можно отправить письмо с доплатой, не так ли? И совсем ни к чему посылать его срочной почтой, дядюшка Габор так или иначе повезет почту прямо сейчас. Будьте экономны, господин председатель! Ну вот, поглядите-ка, а для обычного письма и марка нашлась.

Не в ящике нашлась эта, единственная, марка. Андялка взяла письмо с лиловыми буквами, валявшееся на столе, отклеила марку и прилепила на мой конверт. Оставшееся без марки письмо было сброшено в ящик стола. И все это у меня на глазах! Я начал понимать, почему на почте пропадает столько писем, хотя предыдущий мой опыт подсказывал, что только ненаписанные письма имеют обыкновение пропадать.