До дома я добрался благополучно и тут же сел за работу, но не успел написать и десяти строк, как в окно постучали. Я в раздражении поднял голову: Мари была тут как тут.

— Ну что еще? — Я распахнул окно, заранее сурово сдвинув брови. Пусть уразумеет наконец, что мне некогда точить лясы.

Большие черные глаза преисполнились такого ужаса, что я устыдился и сменил гнев на милость. Глаза немедленно засияли.

— Это вот вам, — она протянула мне большой букет полевых цветов. — Взамен того, что барашек скушал намедни.

Букет состоял сплошь из моих знакомцев. (Я сунул его, как есть, в кувшин с водой, она только что руки не целовала мне за это.) Вот румянка на длинном стебле, ее синими лепестками деревенские девушки лечатся от сердечной тоски, заваривая их в виде чая; вот чистотел, чье желтоватое молочко помогает молодайкам избавиться от любовной лихорадки, что метит губы; вот марьянник, растущий обычно среди пшеницы, его семена следует запечь в тесте, замешанном на воде из девяти колодцев, а потом попотчевать того, от кого хочешь получить поцелуй. Эге, да эта Мари ненароком собрала сплошные любовные снадобья!

Была там еще какая-то травка-трясунка, до сих пор мне вроде не попадавшаяся. На раскрытой ладошке цветка дрожали крошечные алые мешочки, облетавшие от первого дуновения; весь стол моментально оказался ими усыпан.

— А это что такое? Есть у нее какое-нибудь название?

— У нас она сонной травкой зовется. Ежели у кого сердешный камень, тому надобно выпить ее со стаканом воды.

— Чудно́е, однако, название у этой хворобы. Что-то ни разу от господина доктора такого не слыхивал.

— Знал бы он чего, — Мари поджала губы. — С ним-то небось никогда такого не бывало.

— А что, хворь эта только к парням пристает?

— У женчин тоже бывает. — Глаза у Мари загорелись. — Человек вроде здоровый, а спать не могет, потому на сердце у него тягость — вот энто он и есть, сердешный камень-то. Тут-то сонная травка и поможет. Как выпьешь — враз заснешь, да и сон хороший приснится: того и увидишь, из-за кого сна лишился.

— Ну мне, слава богу, это снадобье ни к чему, у меня на сердце легко, — с этими словами я захлопнул, окно.

Мари поняла, что беседа окончена, произнесла свое печальное «прощевайте с богом» и, повесив голову, направилась к реке.

Я посмотрел ей вслед: стройная, статная фигура, упругая, что называется, походка, и все же мне вдруг показалось, будто что-то не так. Ну конечно, при ней нет ни Шати, ни ягненка! Я распахнул окно и окликнул ее:

— Что с Шати?

— Захворал, бедняжка. Снова ветрянку подхватил.

Слава тебе господи, — обрадовался я, — значит, лорум нынче опять отменяется.

Однако вечером доктор явился еще раньше нотариуса. Щеки у него пылали, словно он сам подцепил ветрянку. Не поздоровавшись, он бросился в плетеное кресло.

— Что стряслось, господин доктор? — поддразнил поп. — Неужто кто-нибудь из больных выжил? Так идите же скорее, обмоем это событие стаканчиком рислинга.

Доктор, казалось, не слышал вопроса. Он был занят: сосал большой палец, только не задумчиво и кротко, как Шатика, а весьма яростно.

— Кровь идет? — взглянул на него поп. — Порезались? Сейчас дам листочек арники.

— К черту, — прорычал доктор, — больше не кровит. Я сам себя поцарапал.

Что-то тут не так, — подумал я, — раз уж доктор забылся настолько, что выругался не по-культурному, а по-венгерски. Должно быть, его выбило из колеи то, что он сам себя поцарапал. Это примерно то же самое, что укусить самого себя за локоть.

Рука, потерпевшая от самой себя, привела мне на ум другую диковину, не дававшую мне покоя с обеда.

— Скажите, господин доктор, может человек заболеть ветрянкой два раза подряд за короткое время?

Доктор бросил на меня убийственный взгляд, однако быстро взял себя в руки и напустился на меня по-культурному:

— Sacrebleau[115], только невежда может задавать такие вопросы.

— Потому я и спрашиваю, что раньше считал иначе.

— Уж не знаю, что вы там считали, герр фон Варга, да только неправильно считали.

— У меня есть друг, профессор медицины…

— Бога ради, не говорите мне о профессорах медицины, серениссиме! Невежда на невежде. Лягушки, зарывшиеся в тину, жизни не знают. Если угодно знать, у меня был пациент, киргизский мальчик, который болел ветрянкой каждую неделю.

Ну вот, теперь все встало на свои места. Когда я впервые увидел Шати, мне сразу померещилось в нем что-то киргизское. Я уже был готов удовлетвориться ответом, зато доктор не собирался оставлять меня в покое:

— А кстати, скажите-ка, мон ами, откуда вам известно, что малыш Шати снова болен?

— От его матери, то бишь от Мари Малярши. А что, это страшная тайна?

— Ах вот как? — Доктор уставил на меня монокль. — Я вам вот что скажу, аксакал. С вами будет то же, что с художником Турбоком. Помните эту историю?

— Что за чушь вы сегодня несете, доктор, — вмешался поп скорее сердито, нежели шутливо. — Это у вас из-за вашего адского чеснока на меду, точно вам говорю.

Обычно, когда при докторе поминали медовый чеснок, он тут же принимался тревожить духи предков. (Речь идет не о тех предках, что жили в бронзовом веке, а о дедушке хулителя медового чеснока.) Однако сегодня он ответил попу не столько злобно, сколько иронически:

— Знаете, эминенциа, будь я священником, меня мало занимало бы, что едят мои прихожане, больше того, мне было бы все равно, что они пьют, но вот чего бы я не потерпел, так это чтобы святые женщины что ни день вертелись вокруг моего дома в ожиданий милости свыше.

Фидель в ответ на грубую шутку окропил доктора из шипящего сифона с содовой:

— Поп есмь, а посему изгоняю из вас диавола.

Однако сбить доктора с панталыку оказалось не так-то просто. Поп безуспешно пытался его отвлечь; не удалось это и нотариусу. Он явился с упреками в адрес «нашей дочки».

— Привез я ей почтовой бумаги из города и пошел на почту. На почте ее нет, иду за нею в сад. Выхожу и слышу треск: глядь, Габор елочку рубит, знаете, ту, что посередке росла. Андялка стоит рядом и смотрит. «Ай-яй-яй, — говорю, — лучше бы персик срубить, или черную черешню, или яблоньку, чем одну-единственную елочку на весь сад». «Ах, — отвечает, — да как же можно говорить такое, ведь персиковое деревце мне подарил „папаша нотариус“, черную черешню — „папаша доктор“, а яблоньку посадил „папаша священник“. И притом это все деревья благородные, фруктовые, а тут — ни цветов тебе, ни плодов и стоит посреди дороги, выкорчуйте, пожалуйста, Габор, да как следует, с корнями». А все это, видите ли, потому, что елку эту доставил ей господин Бенкоци с Волыни, волок всю дорогу на загривке. Не то чтоб я сам его очень любил, потому как либо ты поэт, либо помощник нотариуса, выбирай что-нибудь одно, а все-таки надо и в нелюбви меру знать. Эх, что-то теперь напомнит мне родимые леса?

(Нотариус был родом из Словакии. Вот я и говорю: елкам место среди медведей.)

Поп мрачно порекомендовал плюнуть на господина Бенкоци, а доктор и вовсе не удостоил смерть елки ни малейшего внимания. Он сразу же повернул разговор в русло турбоковской истории.

— Только у нас могло такое случиться, мосье.

— Что именно? — пропыхтел нотариус. — Киргизские художники не имеют обыкновения вешаться?

— Киргизские судьи не имеют обыкновения называть всякого помешанного самоубийцей, минхер. Там убийцу бы выследили, хотя бы с помощью гипноза.

— Допускаю, что киргизский суд стоит на самом современном уровне юрисдикции, — рассмеялся нотариус. — А вот у нас все еще не вешают без доказательств, и, надо полагать, Андраш Тот Богомолец вполне доволен отсталостью наших законов.

— Да при чем здесь Андраш Тот Богомолец, сеньор? — взорвался доктор. — И кто говорит, что убийцу следовало повесить? Я даю голову на отсечение, что художника кто-то убил. Но тот, кто убил, вовсе не был убийцей, он всего лишь привел в исполнение приговор, продиктованный инстинктом толпы. Между прочим, чрезвычайно интересный психологический процесс. В деревню из города приезжает некий господин. — (Мне почудилось, что доктор смотрит на меня. Я не осмеливался поднять глаз от стакана.) — Господин этот старается казаться совсем не тем, кто он есть. — (Я был готов провалиться в стакан.) — Господин этот строит из себя большого друга простого народа, потчует деревенских баб сахаром, а мужиков — дешевыми сигарами. — (Слава богу, кажется, это все-таки не про меня. Я завоевываю популярность сигарами по четыре кроны пятьдесят филлеров штука, на сегодняшний день это влетело мне в тысячу пятьсот крон. Правда, дешевле сигар теперь не бывает.) — Господин этот готов назначить любую поденную плату, какую бы ни запросили эти разбойники — (Ой!), — а потом, сбив всех с толку своей доброжелательностью, принимается потихоньку выбивать у крестьян почву из-под ног. — (Ну нет, я выбиваю почву исключительно из-под ног уважаемых господ!) — Сперва он арендует землю у девского барона. Господину нотариусу лучше других должно быть известно, что именно тогда художник вызвал первый приступ злобы.