Разумеется, такие фокусы не для меня, но я не хочу впадать и в другую модную крайность: многие довольствуются тем, что раздают героям имена и сообщают читателю о роде их занятий, полностью избегая описания внешности. Очень удобно, но я всегда считал, что так нельзя. Вот спичка действительно не нуждается в подробном описании: все спички одинаковы. (Перед войной все как одна были целые, а теперь все как одна — калеки.) Но если надумаешь сочинить о спичках роман, тогда изволь описать и их, хотя бы в общих чертах, чтобы дать пищу читательской фантазии.

Вот-вот: фантазия. Ведь здесь же есть Андялка, чья фантазия закалилась в горниле тысячи романов. Я так или иначе хожу к ней каждый день, нужно будет поставить опыт. Я успел поведать ей о жизни цветов, об основах археологии и даже астрономии (к сожалению, только днем, потому что вечерами я — галерный раб лорума): все это проблемы, весьма занимательные для интеллигентной женщины, вот только мужчины, как правило, не в состоянии удовлетворить этих высоких духовных запросов. Я сделал из нее настоящего маленького ученого — это не мои слова, так говорит ее мать, которая бесконечно благодарна мне за то, что я отвлекаю ее дочь от всех и всяческих романов: что ж, теперь настал момент мне самому поучиться. (Со мной можно допустить немного романтики, это ничем не грозит, спите спокойно, госпожа Полинг!)

— Андялка, — приступил я к допросу, — помните ли вы «Черные алмазы»?[112]

— Прочитать вам наизусть разговор Ивана Беренда с Эвелиной?

— Лучше не надо! Вы же знаете, я не люблю лирики. Вы вот что мне скажите, но только с ходу: каким вы представляете Ивана Беренда?

— Каким я его представляю? — глаза ее расширились от удивления. — Ну… ну… изящным… голову чуть склоняет вбок, взгляд задумчивый, немного грустный; он не может думать ни о ком, кроме той женщины, что дороже ему всего на свете, но ему кажется, что она к нему равнодушна, между тем как она только и мечтает припасть к его груди.

— Хватит, хватит, — прервал я со смехом, — не надо пересказывать роман целиком. Я не то имел в виду. Скажите, к примеру, какой у Ивана Беренда рот?

— Алый, небольшой, нежных очертаний, — послушно ответила она.

— Оно конечно, — я сложил губы бантиком и заговорил на театрально-крестьянском диалекте, — кажин ротик мал да ал. Попробуем по-другому, милая. Какого цвета волосы у господина Беренда?

— Черные. — Она внезапно покраснела и добавила шаловливо — А виски — серебряные. Да что такое стряслось с Иваном Берендом? Уж не разыскивают ли его как террориста?

— По вашему описанию его вряд ли удастся задержать, — рассмеялся я. — Я совершенно уверен, что Йокаи видел Ивана Беренда другим. Лицо у него холодное, суровое, и головы он никогда не склоняет, а держит гордо, как греческий бог.

— Ну и ладно. Объясните же, зачем эти расспросы?

— Барышням это знать ни к чему!

— Ах так, в таком случае: «с вами больше не вожусь», — с этими словами она направилась в сад.

Вот именно. «Если только рассержусь». Не так-то просто уже тебе на меня рассердиться, девочка!

Я не последовал за нею в сад, а поспешил домой. До обеда можно было поработать еще часок, а Андялка уже помогла мне сдвинуться с мертвой точки. Конечно же, внешность героев — не суть. Ни один человек на свете не мог нарисовать такого живого портрета, как Йокаи, и вот, пожалуйста, читателю этого мало. Ему нужен живой человек, которого можно было бы рядить в Ивана Беренда, мистера Пиквика, ловудского сироту или Бекки Кроули из «Ярмарки тщеславия». Для этого, разумеется, портрета не нужно, набросок куда уместнее: ему легче придать чаемую форму. Конечно, этот набросок должен уметь двигаться и дышать. Без этого и фотографии ничего не стоят. Мог бы и сам сообразить. Я не помню ни одной из шести девиц Удерски бедного Йошики[113], хотя уж у них-то каждый волосок расписан.

Звонарь зазвонил к обеду, и в конце улицы показалась стройная фигура господина Бенкоци. Мы с ним регулярно встречались в районе почты, но здоровались только вскользь. Юный сумасброд не вызывал у меня особой симпатии и, по-видимому, чувствовал это, потому что, в свою очередь, не обращал на меня внимания. Если же нам приходилось столкнуться нос к носу, он смотрел на меня с такой надменной иронией, что я невольно оглядывал себя с головы до ног, пытаясь понять, что же во мне такого смешного.

Однако на этот раз он так низко повесил голову и взгляд у него был такой задумчиво-грустный, что я невольно улыбнулся. Надо будет завтра сказать Андялке, что по ее описанию вместо Ивана Беренда вполне могли бы задержать господина Бенкоци.

— Добрый день, господин Варга! — это прозвучало так смиренно, что я даже не обиделся за «господина Варгу». Хотя временами эта заносчивость меня раздражала. Я не слишком высокого мнения о себе, но уж коли все называют меня «господином председателем», мог бы и этот паренек проявить уважение.

Бедняга был объят такой грустью, что смотреть на него было одно удовольствие. Возможность посочувствовать тому, кто помоложе, для стареющего человека — эликсир жизни. Я протянул ему руку с искренним дружеским расположением.

— Как дела, малыш Бенкоци? Давненько я вас не видел.

— Благодарю вас. — Он окончательно снял приподнятую шляпу, другой рукой приглаживая буйные черные кудри, которых вполне хватило бы на дюжину прославленных пештских лириков. Я взглянул на него с некоторым ужасом: уж не седеют ли у юноши виски?

— Мне надоела жизнь.

— Ах, вот оно что! — я покачал головой с возрастающим удовлетворением. — Ну мыслимо ли слышать такое от младенца двадцати одного года от роду?

— Мне двадцать третий год, — гордыня пробудилась, и он поставил меня на место.

— Прошу прощения. Я вовсе не хотел вас обидеть. И все же так говорить грешно.

— Грешно? — саркастическая улыбка была достойна Манфреда[114]. — А где он, ваш бог? Если он есть, то, должно быть, глух на оба уха, раз не слышит стонов истекающего кровью человечества.

Мне не хотелось затевать теософского диспута с истекающим кровью человечеством в лице господина Бенкоци. Я убежден, что господь бог, слыша такую хулу, веселится от души.

— Ну хорошо, но ведь в мире столько прекрасного. Песни, стихи, любовь и тому подобное.

— Оставим это, прошу вас. Цветку не расцвести в сожженном сердце, иллюзия нелепая — любовь.

Он, конечно, не замечал, что говорит стихами, мое же ухо сразу уловило в сем патетическом выступлении колокол ямба. Мальчишка был так мил, что мне захотелось его обнять; непременно надеру уши мадемуазель Бимбике Коня, если она когда-нибудь встретится на моем пути. Куда это годится: сжигать сердце двадцатитрехлетнего усердного помощника нотариуса! Правда, может быть, Бимбике не так уж и виновата. Кто поручится, что стоны истекающего кровью человечества дошли до нее, а не затерялись в Андялкином ящике? Не мешало бы устроить там небольшой шуточный обыск, дабы предостеречь девицу: осторожно! вы тоже можете влюбиться, не будьте же столь небрежны с чужой любовной перепиской!

К счастью, мне хватило здравого смысла немедленно отказаться от мысли в очередной раз выступить в роли Провидения. Хватит с меня глупой попытки сосватать Мари Маляршу с ее собственным мужем. С тех самых пор во взгляде Богомольца ясно читается желание шарахнуть меня лопатой. Это бы еще полбеды, потому что на раскопки я больше носа не кажу, а деньги раз в неделю относит звонарь, таким образом, мы с моим другом Андрашем практически не встречаемся. Настоящая же беда в том, что эта сумасбродка Мари не оставляет меня в покое. Каждый раз, идя на почту или возвращаясь оттуда, я сталкиваюсь с нею, и каждый раз она смотрит на меня таким умоляющим взглядом, что ничего другого не остается, как заговорить с ней. Вот вам моя теория о гелиотропизме души. Стоило мне бросить бедной изголодавшейся душе пару добрых слов, как ее обладательница поняла, что я — человек порядочный и намерения у меня совсем не те, что у доктора, и вот теперь хилый росток тянется к солнцу. Чего греха таить: в какой-то мере я горд тем, что, проведя большую часть жизни в окружении древних черепков и костей, а не живых существ, все же хорошо разбираюсь в людях; будь у меня чуть больше времени, я с удовольствием занялся бы исцелением души этой женщины, безусловно заслуживающей лучшей участи. Но, к сожалению, у меня много других дел, а посему неудивительно, что по дороге домой я с некоторым напряжением прислушивался, не зазвонит ли где колокольчик.