– Какое сознание вы беретесь вернуть? – не без ехидства спросил у нее астробиолог. – Человеческое?

– Именно человеческое, дорогой коллега. Другого я не знаю, – парировала Женевьева, хотя на душе ее кошки скребли.

Пришелец продолжал содержаться в контейнере, тщательно изолированном от контактов с сотрудниками медцентра, а больше никто сюда и не проникал. Мощное электромагнитное поле разделяло опасного гостя и людей. Все, кто побывал в контакте с пришельцем, были проверены сразу же.

Лечебные действия, как и операции, осуществлялись с помощью биоманипуляторов, управляемых опытнейшими хирургами. Тем самым роботы подлежали впоследствии уничтожению: ведь они могли подпасть под влияние коварного и могущественного, пусть и пострадавшего гостя иной цивилизации, намерения которого неизвестны. Кроме того, биороботы после контактов с пришельцем могли стать носителями смертоносных вирусов, неизвестных ученым Солнечной системы.

Во время дежурств Женевьева снова и снова вглядывалась в безжизненное лицо пришельца, каждая клеточка которого омывалась животворными токами, и мучительно искала в нем знакомые черты Сергея Торопца. Он или не он? Ох как ей хотелось верить, что это он! Но слишком велика была цена ошибки.

Мучимая сомнениями, которые стали привычными, Лагранж приступила к очередному ночному дежурству. Сенсаций не ожидалось – у пришельца не появлялось никаких проблесков сознания. Повинуясь необъяснимому импульсу, Женевьева отпустила помощника, сказав, что с дежурством справится сама. Остались только послушные механизмы как внутри, так и вне контейнера.

Оставшись одна, она долго смотрела на громадный прозрачный куб, на неподвижную вертикальную фигуру внутри, опутанную сетью системы жизнеобеспечения. Датчики показывали медленное, но неуклонное улучшение состояния пришельца. Давали себя знать энергичные меры, предпринимаемые сотрудниками медцентра.

Для начала Лагранж проверила работу всех приборов, режим термостатов, подачу в контейнер кислорода.

Затем, словно притягиваемая магнитом, снова подошла к контейнеру. Значительная часть обрывков оранжевого скафандра была удалена, остальные клочки медики сочли пока трогать нецелесообразным: они намертво приварились к телу, и их решили убирать попозже, на следующем этапе реанимации, чисто хирургическим путем.

Пришелец слегка раскачивался, омываемый токами физиологического раствора, и чудилось, что он движется, оживает. Голова его находилась в кислородной камере, смесь в которой непрерывно обновлялась. Сердце, как показывал прибор, билось медленно и неровно.

Женевьеве чудилось, что гость смотрит на нее, хотя она и понимала, что это только причуды ночного освещения. Там, за прозрачной стенкой, голубовато мерцала жидкость, бесшумно поднимались пузырьки кислорода. Суставчатая линия, пульсирующая словно живая, подводила к пришельцу чудодейственный сок трабо, один из самых могущественных препаратов, полученных физиологами Солнечной. Она припомнила, как Сергей когда-то рассказывал ей о чудесном растении, которое впервые увидел в лунной оранжерее.

Мерно колышущиеся линии коммуникаций напоминали водоросли, колеблемые морским приливом. Ей подумалось, что картина, которую она наблюдает, напоминает первобытный океан, в котором когда-то, миллионы лет назад, зародилась жизнь Земли.

Что же, собственно, здесь происходит? Сейчас, на ее глазах? Быть может, в эти мгновения возрождается к жизни могучий организм, способный загубить все живое на Земле и других планетах, освоенных человеком? Страшно подумать, но и не думать об этом нельзя.

Она сделала несколько шагов к контейнеру, пока не уперлась в защитное поле. Вздохнув, отошла к окну, уперлась горячим лбом в прохладный пластик. Сегодня выпал – наконец-то! – первый снег. Хотя его ждали давно, он явился, как это всегда бывает в таких случаях, неожиданностью. Побелели ближние и дальние купола медцентра, белыми стали дорожки парка, ветви кустарника, садовые деревья. Снег продолжал падать, медленно-медленно, словно во сне. Вдали угадывались гигантские контуры вечных гор. Между ними, приглядевшись, она увидела стальную ниточку фуникулера, помеченную горящими лампочками.

Как любил эти горы капитан Торопец, заядлый альпинист. Где он сейчас? В нескольких метрах он нее или там, в ледяных пустынях космического океана, поглотившего «Анастасию»?..

Продолжая глядеть в окно, Женевьева зябко новела хрупкими плечами. Перед нею находился не спящий ни днем ни ночью гигантский комплекс Пятачка. А дальше, за ним, стайка жилых домов, выбежавших на окраину города. Среди них выделяется дом-игла, где живет Зоя с сыном. Несколько окон в доме светилось, несмотря на поздний час. Наверно, среди них и Зойкино окно – отсюда не разглядеть. Андрюшку уложила, а сама едва ли уснула. Кто она капитану Торопцу? Жена? Вдова?..

Каждый разговор с ней – пытка для Женевьевы. Зоя главного не знает, но, похоже, о чем-то догадывается. И каждый раз просит, умоляет, требует, чтобы ее допустили к пришельцу в контейнере… И никакими разумными доводами нельзя подавить ее стремление. Каждый раз Женевьева теряется: что сказать подруге? Чем ответить на требовательный и одновременно умоляющий взгляд с экрана?

Внезапно что-то в помещении изменилось. Женевьева отпрянула от окна. Бросилась к приборному щитку. Ах, вот в чем дело: изменился тон автофиксатора. Это означало перемену ситуации там, в глубине контейнера.

Опытная Женевьева сразу обратила внимание на электроэнцефалограф и не ошиблась. Тонкая безжизненная ниточка, долгие дни выглядевшая на экране неподвижной, теперь слабо зашевелилась. Это могло означать только одно: мозг незнакомца начал функционировать, пусть не весь, а только на отдельных участках. Лагранж, через руки которой прошли тысячи травмированных космонавтов, подозревала, что этот период возвращения активности мозга может оказаться кратким, поэтому не следовало терять времени.

Включить записывающую аппаратуру не составило труда, но какие вопросы задавать пришельцу, какой диалог с ним вести? Это зависело не от биороботов, а только от нее, Женевьевы Лагранж.

Глаза пришельца на изуродованном лице осмысленно блеснули, неуверенно остановились на ней.

Когда кривая электроэнцефалограммы достигла пика, Женевьева, нагнувшись над переговорной мембраной, негромко и четко произнесла первый вопрос:

– Кто вы?

Сложная система преобразователей донесла ее вопрос в глубину контейнера, до пришельца. Через несколько мгновений, показавшихся ей бесконечными, по экрану переговорного устройства побежали буквы, складываясь в слова, – результат обратного преобразования биосигналов пробудившегося мозга гостя из космоса:

– Я – Сергей Торопец, капитан фотолета «Анастасия».

Она спросила:

– Кто я?

– Женевьева Лагранж. Когда я улетал – руководитель медицинского центра.

«Если это пришелец, на его мозг переписана вся информация, принадлежащая несчастному капитану Торопцу», – подумала она.

Лагранж лихорадочно пыталась сообразить, какой вопрос, могущий служить тестом, задать пришельцу. Ничего путного, как назло, не приходило в голову, а мгновения таяли.

– Какой точки достиг ваш корабль?

– Проксимы Центавра.

– Как возвратились на Землю?

– Разве земляне забыли меня? Разве ты не помнишь меня, Женевьева? – Буквы, бегущие по экрану, казалось, дрожали от удивления и боли. – Я участвовал в Эксперименте. Рассказать тебе о его сути?

– Не надо.

– Прости, прости меня, Женевьева…

– За что?

– Я разбил когда-то твой портрет…Разбил вдребезги… Не сберег его. Он разлетелся в брызги на плитах космодрома… Поступил как мальчишка…

Буквы на экране все убыстрялись, наскакивали одна на другую. «Начинается бред, – подумала она. – Зойке об этом говорить не нужно».

– Капитан, откуда у вас шрам на животе? – спроила она. – Кто делал операцию? И почему шрам такой необычный?

Ответа не последовало. Буквы утратили очертания, начали таять, и через секунду-другую экран переговоров снова был девственно чист. Женевьева перевела взгляд на экран энцефалографа. Кривая, до этого представлявшая собой кое-как струящуюся синусоиду, снова вытянулась в ровную неподвижную линию. Пришелец опять погрузился в зыбкое небытие, повис на тонкой ниточке между жизнью и смертью. Сознание возвратилось лишь на несколько минут.