— Том у нас теперь важная птица, — сказал я.

— Держись-ка от него подальше. Ни к чему хорошему дружба с ним не приведет, — пробурчал Ахим.

Мюллер наконец-то смастерил свое корыто, неожиданно вспомнилось мне. Теперь они вместе с Джеки и Фрезе с утра до вечера стирают верхние рубашки, по двенадцать франков за штуку. За полотенце берут по три франка, за трусики — пять.

— У Фрезе ноги отекли, день-деньской стоит у корыта, — сказал я.

— Нет, это от голода, — отозвался после недолгого молчания Ахим.

Да, они в кровь стерли себе пальцы. И все заработанные деньги отдавали товарищам, которым надо бежать из лагеря. В группе Ахима все пытались заработать хоть сколько-нибудь. Один, например, печальный такой, с желтыми глазами, вытачивал из старых обручей ножи и продавал по двадцати франков за штуку. Пятьдесят ножей — и еще одна жертва вырвана из рук палача. Почти все друзья Ахима, которых я знал, были в большинстве своем люди очень образованные и знающие, и все же по части заработка паршивец Том мог заткнуть за пояс любого из них. Даже Ахим — врач, и тот зарабатывал только на варке кофе, и эти сто франков в день он вносил в общую кассу.

Месяц заходил. Он уже почти касался горизонта. Над горами и дюнами нависла черная ночь, только море еле мерцало в угасающем лунном сиянии. Мы с Ахимом все реже обменивались словами, и все длинней становились паузы, полные сонного раздумья.

— Говорят, будто Париж взяли.

— Значит, Герхарду самое время смыться, — сказал Ахим и швырнул горсть песку в камыши. Кваканье, доносившееся к нам из тины, тотчас же затихло.

Мы поднялись и направились к бараку. По дороге я все еще думал: где мне раздобыть тысячу франков для Герхарда? Не прикупать больше еду у Бочонка? Отказаться от маленьких добавок к скудному рациону, которые я покупал на деньги, вырученные за кофе? Значит — ни куска хлеба сверх нормы, ни одной сигареты? Я шел, с досадой вдавливая ступни в песок. Ну, что мне за дело до головы Герхарда? Пусть сам о ней позаботится. И как только все это случилось — моя сентиментальная исповедь и обещание взять на себя спасение Герхарда? Разве не лучше держаться подальше от всего этого? Месяц скрылся. В нерешительности плелся я рядом с Ахимом по темным дюнам.

На берегу ручья росла дикая мята. По совету Ахима мы выкапывали ее и, строя страшные гримасы, жевали горькие корешки. Говорили, что она помогает против цынги и других болезней.

Я поднялся спозаранку и пошел к ручью. Мюллер, прихрамывая, вышел из-за барака и спросил:

— Куда это ты?

— За мятой, — ответил я, указывая в сторону камыша. Утреннее солнце золотило мою руку.

— Вот, возьми покамест, — и Мюллер протянул мне корешок, с которого он уже успел содрать тонкую кожицу. — А жевать придется тебе самому.

На длинном, словно земляной орех, лице Мюллера застыло строгое неприступное выражение. Я сунул в рот корень, сочный и горький, как хина. В горле у меня засаднило. Мюллер проковылял к своему корыту, схватил ведро и вернулся ко мне.

— Пойдем за водой?

— Сперва растоплю печку.

Его ворчливо-дружеский тон смутил меня. Стремясь скрыть свою растерянность, я долго возился у печки. Коричневая зола падала на песок. Я положил на решетку бумагу и щепки, а сверху еще несколько кусочков несгоревшего кокса, которые выгреб из золы. За всеми этими делами я совсем позабыл о Мюллере. Поднявшись от печки, я увидел, что он все еще стоит рядом со мной.

— Ну что ж, пошли?

Мы отправились к колонке. Бараки, окутанные утренним туманом, были словно нарисованы в воздухе тонким карандашом. Из железной трубы кухни поднимались густые клубы дыма. Казалось, что оживший черный столб устремляется в ясное небо, и только поднявшись до вершины холма, где какой-то крестьянин косил траву, дым расплывался, образуя прозрачный навес.

— Где ты достанешь тысячу франков?

— Тебе Ахим рассказал?

— Рассказал, — коротко подтвердил Мюллер. — Ты смотри не наделай глупостей, еще, чего доброго, пристукнешь кого-нибудь из-за этих денег. Про историю с Бобби никто больше и слова не скажет! Понял? Так что можешь обойтись без смертоубийства!

Он зашагал, почти не волоча свою больную ногу. Ведро, которое он нес, скрипя покачивалось на ручке. Мюллер шел широким шагом, размахивая руками, чего он обычно не делал. Строгое выражение его лица никак не вязалось с бодрой походкой.

— Где я достану тысячу франков, до этого уж, брат, тебе дела нет, — сказал я, щелкнув пальцами. — Как только они тебе понадобятся, скажи — и получишь.

— Ну, смотри. — Мюллер, судя по всему, все еще пытался отговорить меня от моего намерения. — Ведь ты и по-другому можешь все исправить.

Исправить? Да я и не собирался ничего исправлять. Просто Ахим решил, что я такая же мразь, как «профессор» или Нетельбек. Вот я и вызвался помочь Герхарду. И кроме того, нужно признать, что я был по уши в долгу перед Ахимом и перед его товарищами за ту помощь, которую они мне оказали..

Я с досадой швырнул полотенце на ручку насоса.

— Знаешь ли, я хочу тебе только сказать, — пояснил Мюллер, размахивая ведром, — что история, которую проделали с Биберманом, это старый фокус. И при помощи этого фокуса всякие бессовестные ловкачи вечно обманывают народ.

— Может быть, ты и прав, — сказал я, фыркая под ледяной струей.

— Вот подходят они к тебе и говорят: «Ты, мол, очень хорош, не то что те, другие». И давай доказывать, что только, мол, наш народ замечательный. А для того, чтобы оставить нам одни добродетели, они щедро награждают нашими недостатками другие народы.

— Какие еще недостатки? — спросил я.

— Те самые, последствия которых испытал на себе Биберман.

— По-твоему, это только недостатки?

— Я пристально посмотрел на Мюллера. Он сидел на перевернутом ведре. Глаза его были непроницаемы, нижняя губа выпячена…

Кто-то вышел из нашего барака и направился к ручью. «За мятой пошел», — подумал я и снова ощутил саднящий привкус в горле.

— А по-твоему, это что? — спросил Мюллер.

— Подлость это, вот это что такое. Без пиджака, в одних шлепанцах и с доской на груди. И ни слуху, ни духу о нем больше.

— Вот в том-то все и дело, — сказал Мюллер, — добрые люди сражались с Биберманом и даже заметить не успели, как подорожали масло, сахар и мясо. Ну что, правильно я говорю?

Я молчал.

— А потом, — продолжал Мюллер, — мы получили пушки. Пушки вместо… Правильно?

Он поднял ведра, бросил на меня мрачный взгляд и, прихрамывая, удалился.

Над равниной гулял ветер — он остудил пышущую жаром печку. С гор повеяло запахом сена, и шалфея. Черная стена сланцевых скал сверкала на солнце, и сухой воздух был напоен дурманящими ароматами. Покуда я готовил первую заварку, мои постоянные клиенты заняли свои обычные места на песке. Только место старика, который требовал у меня спички в еврейском бараке, пустовало. Куда это он запропастился? Мне решительно не хватало знакомой фигуры на привычном месте. Безотчетно приставив ладонь козырьком ко лбу, я оглянулся. Я увидел бараки, дюны, обитателей лагеря — некоторые разгуливали нагишом, другие были в трусиках. Том, облаченный по обыкновению в синюю матросскую куртку, слонялся у недостроенного барака. На «толкучке» еще никого не было.

Один из интернированных, плешивый тип, которого за трескучий голос прозвали «мотоцикл», сонно пробурчал:

— Новые прибудут только завтра.

«Ну и слава богу», — мелькнуло у меня в голове; я все еще никак не мог придумать, как же мне раздобыть тысячу франков. В поле по ту сторону колючей проволоки женщины пололи кукурузу. Бочонок стоял, опершись на винтовку, лениво посматривая на склонившихся женщин. В очертаниях долины, словно в застывшем ручье, повторялись контуры хребта. На северо-западе, на самом горизонте, виднелись пологие холмы. За ними сразу же вздымался крутой утес. Узкие тропы змейками ползли вверх к скалистой вершине. Тут и там виднелись хутора, утопающие в садах. Я смотрел на эту знакомую картину, и мне вдруг стало грустно. Старика нигде не было видно.