Печка уже накалилась, но я открыл поддувало, чтобы огонь разгорелся еще сильней. Ведро с кофе стояло на печке с подветренной стороны. Я подвинул его влево, потом вправо, и в конце концов оно снова оказалось на прежнем месте. Вода еще не закипела — можно было и посидеть. Но я продолжал стоять. Потом я обошел еще раз вокруг печки и убедился, что все в полном порядке. Молотый кофе висел в полотняном-мешочке над ведром. Нет, все решительно было на своих местах. Только старика не было.

— Когда же наконец будет кофе? — протянул кто-то, зевая.

— Сейчас! — раздраженно крикнул я.

Вопрошавший, на котором были только до блеска начищенные туфли и шляпа, пробурчал:

— Спокойно. В такую жару нервным людям обеспечен разрыв сердца. Плохая реклама для нашего роскошного курорта.

Он был рабочий-машиностроитель, с тяжелыми руками, разъеденными смазочным маслом. Когда началась война, его постигла та же участь, что и меня… Улыбаясь во весь рот, рабочий уверял, что в лагере наступила лучшая пора его жизни. Вот только жратвы маловато. Его улыбка разозлила меня, и я так тряхнул печку, что над ней поднялось облако пепла… Наконец вода закипела. Покуда я заваривал кофе, возле кухни собрались добровольцы, приходившие чистить картофель. Вознаграждением их был ворованный картофель, который они выносили из кухни, пряча под платьем. Кроме Тома, только они в лагере ходили одетые. Вода очень медленно просачивалась сквозь полотняный фильтр, и я не начинал еще разливать кофе. Вдруг я заметил, что торгаши, собравшиеся возле «толкучки», заволновались.

За проволокой, неся на спине мешок, появился Бочонок. Торговцы моментально построились клином, а Том, словно ястреб, взмывающий в небо, оторвался от столба, который он подпирал плечом, и в один миг оказался во главе боевого строя. Красный шарф пламенем полыхал у него за плечами. Клин врезался в ревущую толпу. Пробившись к Бочонку, Том схватил заветный мешок и вместе со своей шайкой скрылся за углом ближайшего барака.

Мое варево поспело. Я принялся разносить кофе. Ахим тем временем притащил воду для новой заварки. «Кому кофе?» — кричал я в открытые настежь двери бараков. Но еврейский барак я обошел стороной. С пустым ведром я снова прибежал к печке. Куда только запропастился старик?

И вот ведро снова до краев полно кофе. Зрители мои укрылись в тени барака; с крыши его свисала мягкая черная сосулька из смолы. В левом углу под выступающей крышей, покачиваясь, сидел матрос; его загорелое тело, увенчанное костлявой головой, напоминало выветренный обломок прибрежной скалы. Кругом стояла мертвая тишина.

— Ну и жарища, — сказал матрос.

Я посмотрел в его сторону. Место старика, возле самой двери, по-прежнему пустовало.

Тень от проволоки переползла через гребень дюн. Уже полдень, подумал я, увидев, что раздатчики несут из кухни котлы с супом. Потом я долго стоял в задумчивости, помешивая ложкой жидкую похлебку. Джеки причмокнул. Я взял свою банку и вылил из нее суп в банку Джеки.

— Что с тобой? — простонал он с удивлением. — Уж не спятил ли ты?

Стараясь продлить наслаждение, Джеки полоскал супом рот, надувая щеки после каждого глотка. Наконец царапанье ложек по днищам прекратилось. Джеки захрапел, положив руки под голову. Я подождал, покуда все заснули, и поднялся.

— Куда это ты?

— Воздухом подышать.

Ахим недоверчиво поглядел на меня.

— Да выбрось ты из головы эту тысячу… — он посмотрел пустым взглядом в пространство. — Я ведь пошутил. Забудь про нее!

— Мне надо за печкой последить, — сказал я, переминаясь с ноги на ногу.

— А ты подкинь немного кокса, она и не затухнет.

Ахим приподнялся, опираясь на локти.

— Начнем сегодня пораньше варить? Мне нужно еще посмотреть больного — бедняга недолго протянет.

— Ты уверен?

Ахим повел плечами.

— Старику за семьдесят, а у него, очевидно, тиф. Что тут поделаешь. Ты чего? — спросил он, увидев, как напряженно я вглядываюсь в море, сквозь дырку в дощатой стене.

— Так. Пойду.

И я медленно вышел из барака.

Очутившись за дверью, я побежал к печке и остановился здесь в полной растерянности. Я стоял и смотрел на уголь, который прошуровал перед самым обедом. Угли потрескивали, синие язычки пламени пробивались сквозь них.

Я повернул в сторону барака. Да, именно там обычно сидел старик, вытянув короткие ножки… Мне казалось, что место на стене, к которому он всегда прижимался спиной, вытерлось и стало чуть светлее.

Я обошел барак. Солнце беспрерывно слало на дюны раскаленные волны воздуха. Море, обессиленное борьбой, покорно лизало каменные ступни скалы.

Я оглянулся и вдруг на плоском, казалось, бесконечном пустыре между насосом и бараками увидел сидящего человека. Это был старик. Изодранное в лохмотья одеяло свисало с его плеч, седые космы выбились из-под черной ермолки. Я бегом бросился к нему. Раскаленный песок набился мне в башмаки.

— Вы больны? Что с вами?

Я осторожно дотронулся кончиками пальцев до его сгорбленных плеч.

Старик медленно поднял низко опущенную голову. Глаза его, казалось подернутые пылью, бессмысленно уставились в пространство.

— Сними камень у меня с головы, — закричал он вдруг высоким детским голосом.

Окончательно растерявшись, я снял с него ермолку и увидел на белом лысом черепе длинный багровый рубец, который начинался от лба и тянулся до самого затылка. Этот шрам остался у него как память о «хрустальной ночи». Я сам слышал, как он рассказывал об этом во время одной из долгих бесед у печки. Его ударили четырехгранным железным бруском — больше он ничего не помнил.

Я провел кончиками пальцев по его редким волосам.

— Хорошо! — сказал старик. Взгляд его словно прорвал пелену, затянувшую глаза. Он откинул голову и задумчиво смотрел на меня.

— Скверная у тебя вышла история с Ябовским и его собакой, — сказал он ясным голосом.

— Я до самого вечера таскал воду на кухню, только чтобы накормить щенка, — пояснил я торопливо. — Мне было жаль собаку, да и самого Ябовского там у проволоки. Вот я и натаскал воды и достал кости для Бобби.

— Жизнь слагается из страданий, — произнес старик. — Только добрые дела уменьшают страдания. Каждый раз, когда ты совершишь добрый поступок, ты почувствуешь себя счастливым.

Я пристально смотрел на дряблые щеки, на широкий лоб старика. Сгорбившись на песке, он напоминал сухой пенек. И тут в голову мне пришла нелепая мысль.

— Не знаете ли вы случайно некоего Бибермана? Много лет назад он одолжил мне пятьсот марок. С тех пор я его больше не видел. А вы, небось, знаете Бибермана? Ну, разумеется, знаете, — говорил я, стараясь убедить старика. — Сейчас я принесу вам кофе, мы поставим его вам в счет, а деньги вы отдадите потом Биберману.

Старик сидел молча, слегка покачиваясь. Казалось, он старался стряхнуть с себя зной.

— Вы посидите здесь, я сейчас сбегаю принесу вам кофе. Вам сразу станет легче.

И я что было мочи побежал к печке. Вернуть пятьсот марок — отдать долг не деньгами, так кофе. Действительно блестящая идея. Тогда уж ни один еврей не скажет: этот вот должен мне пятьсот марок.

Уходя, я забыл открыть вьюшку, и огонь в печке теперь погас. Ругаясь, я прочистил колосники, наложил в печку щепок, бумаги и снова растопил ее. С нетерпением я смотрел на огонь. Он еле тлел. Старик сидел на песке и ждал меня, а я от нетерпения переминался с ноги на ногу. Наконец, в консервной банке с водой, которую я подвесил над огнем, начали подниматься крошечные пузырьки. Как только закипела вода, я заварил кофе и кинулся назад к старику. Я шел быстро, не отрывая взгляда от банки, которую наполнил кофе до самых краев. Но когда я наконец пришел на то место, где оставил старика, там никого не было. Только две легкие бороздки остались в песке — след от его колен. Нагнувшись, я медленно шел по следу. С моря повеял легкий ветер. Шуршал сухой раскаленный песок, нудное стрекотанье доносилось из камышей, в небе висело раскаленное добела солнце, от которого, казалось, густела и затвердевала в жилах кровь. В ушах у меня стоял неумолчный монотонный гул…