— Нечего сказать, неплохой номер выкинул ты с «профессором», — сказал Ахим, обращаясь к Джеки. — А тебе, — добавил он, повернувшись ко мне, — я бы посоветовал быть немного любезней с друзьями «профессора».

Мы долго препирались, но в конце концов все трое поняли, что Джеки может и впрямь поплатиться головой. Наш «герой дня» как-то весь съежился, примолк. Это унизительное зрелище, так не вязавшееся с нашей славной победой, угнетало меня. Серые стены барака, чавканье, раздававшееся вокруг, — все приводило меня в бешенство.

— «Профессор» обязательно донесет на тебя, можешь не сомневаться, и ты пропал, — сказал Ахим. — Разумеется, мы этого не должны допустить. Но что делать? У нас гроша ломаного в кассе нет. И кто сможет достать деньги?

Словно повинуясь внезапному внушению, я встал и пошел к морю. Я знал, что Том уже дожидается меня.

— Ты что же это так поздно? — сказал Том с упреком. — А если бы со мной что случилось за это время? Что тогда?

— Я должен был встретиться с Джеки.

— Зря ты путаешься все время с евреями. — Том, который раньше интересовался исключительно своими делами, в последнее время стал заядлым антисемитом. — Лучше бы ты подумал о возвращении домой.

— А разве ты тоже собираешься вернуться?

— А то как же. Я ведь не политический. Подумаешь, поджег амбар! Для таких, как я, объявлена амнистия.

И в предвкушении приятного будущего Том принялся насвистывать торжественный марш.

— А там и в солдаты, — сказал он, покончив со своими музыкальными упражнениями. — По вечерам у казармы всегда толпа баб. И у каждой бабы в каждой руке по пакету с жратвой. Сам увидишь.

Сквозь проволоку незаметно прокралась ночь. Она спустилась неожиданно, вместе с туманом, который сразу окутал нас. Я чуть было не упал, споткнувшись о матроса, и тут же узнал его по сердитой воркотне. Он лежал плашмя, просунув голову под проволоку. Я мог бы поклясться, что матрос, изнывая, высунул язык в сторону моря, как пес, которого мучит жажда, при виде миски с водой.

Том без умолку болтал что-то о сапогах приезжавшего офицера. Что мне за дело до этих сапог? Деньги нужны, чтобы организовать побег Джеки. Я нарочно задел Тома и коснулся боком его туго набитого кармана.

— Ну-ка, выкладывай тысячу франков, — приказал я. — В последний раз! Слышишь? Обещаю тебе.

Я невольно произнес это громким и повелительным голосом, сопровождая свои слова угрожающими жестами.

— Но это против уговора… — выдавил из себя Том.

— Плевать я хотел на уговор. — Я притиснул его к проволоке.

— Ни сантима не получишь. — Том весь скорчился. Лицо его, словно серое пятно в тумане, было совсем рядом с моим.

— Ну что ж, хорошо, — сказал я с издевкой. — Только прежде, чем подохнешь, послушай-ка историю, которую я тебе расскажу.

И, пользуясь испугом Тома, я быстро-быстро затараторил:

— Слушай внимательно. Год тому назад здесь были другие интернированные. И среди них один, который по целым дням околачивался возле проволоки. Он набивал себе карманы, зарабатывая кучу денег на голоде своих товарищей. В один прекрасный день они выкопали его, по кусочкам, из песка. Телохранитель, которого он себе нанял, нисколько ему не помог. Он тоже был в заговоре.

— Я людей позову, — пискнул Том.

— А может, люди только того и ждут? Что ты на это скажешь?

Том нервно закусил нижнюю губу.

— Видно, матрос тоже не отдыхать улегся возле проволоки, — выдавил он наконец.

— Смотри, какой ты наблюдательный! — сказал я и услышал, как Том судорожно проглотил слюну.

— Здорово ты меня околпачил! — И он отсчитал мне в руку деньги.

— Для Джеки это, не для меня, — сказал я.

— А правда, что он отделал «профессора»?

— Да, и это может стоить ему головы.

Том поднял кулак, но я успел отскочить.

— Значит, я раскошеливаюсь, чтобы Джеки мог улизнуть из лагеря, а ты еще, небось, будешь бахвалиться, что это все ты!

— Заткнись! — крикнул я. — Не беспокойся, Джеки узнает, кому он обязан этими деньгами.

— И Ахим тоже? — спросил Том уже спокойнее.

— А тебе это так важно?

— Ну ладно, тогда все в порядке, — сказал Том.

Я со всех ног пустился к своему бараку. В щели между досками я увидел свет сальной свечи. Дверь была прикрыта, чтобы туман не вполз в помещение. Я перевел дух, потом отворил дверь и вошел. Сердце у меня бешено колотилось. Я был растроган. Дружеская нежность проснулась во мне. Джеки не умрет.

Я вошел в узкий круг света, казалось стиснутый со всех сторон надвигавшимся мраком. Джеки сидел, подперев руками голову. Потом он встрепенулся и широко открытыми глазами посмотрел прямо перед собой, словно сквозь меня.

— Где ты болтался? — грубо спросил Мюллер, прерывая ход моих и без того беспорядочных мыслей.

Вместо ответа я вынул деньги. И, небрежным жестом хлопнув пачкой о ладонь, сказал, обращаясь к Джеки:

— Ну-ка, собирай манатки и выматывайся.

Джеки вскочил и вытаращил на меня глаза.

Я склонился над свечой и протянул ему тысячу марок. Джеки подставил мне ладонь. Другой рукой он в нетерпении барабанил Мюллера по груди.

Он постоял, еще покусывая свою трубку. Лицо его, освещенное мерцающим светом свечи, казалось вырезанным на черном фоне барака, погруженного во мрак.

— Собирай-ка вещи. — Ахим крепко хлопнул его по плечу. — А когда выйдешь на волю, расскажи о нем товарищам, — и он кивнул в мою сторону. — Им это будет полезно.

Джеки порылся в своем узелке, вынул из него фотографию и губную гармошку — настоящий «Хонер», Остальное свое имущество — пару изодранных носков и осколок зеркальца — он оставил.

Он все еще молчал. Потом вдруг крепко обхватил меня за плечи и легко приподнял. Мюллер уже погасил свечу. Джеки сжал меня в объятиях, я почувствовал, как его губы прижались к моей щеке. Он вышел вместе с Мюллером и с Ахимом. Я стоял в темноте, не в силах сдвинуться с места. Наконец я вытер тыльной стороной ладони влажный след с моего лица и пошел к двери.

— Джеки!

Я стоял, пристально вглядываясь в стелющийся туман, и, снедаемый тоской, вслушивался в скрип его удаляющихся шагов.

Нетельбек усердно что-то строчил на листке бумаги. Из-за плеча его выглядывало лоснящееся, веснушчатое лицо Гумпердинга, напоминавшее зрелую дыню.

— Не забудьте написать о том, какие испытания выпали на долю мне, не желавшему отречься от своей германской крови, — донеслось до меня.

Гумпердинг решил подать заявление о том, что в течение долгих лет, которые он прожил в Женеве, занимаясь там ремеслом жестянщика, он неизменно ощущал себя истинным немцем. По этому случаю он облачился в свой лучший летний костюм, желтые туфли, сиреневую рубашку и голубой галстук в красную крапинку. Его заросшая щетиной физиономия, смахивающая на морду терьера, была сегодня гладко выбрита.

— …И на чужбине я всегда помнил, чем я, как немец, обязан своему фюреру… — надрывался Гумпердинг над ухом Нетельбека.

Карандаш Нетельбека так и летал по грязному клочку бумаги.

— …Обязан своему фюреру, — эхом откликнулся он, потом откинулся к потухшей печке и, подняв голову, выжидательно посмотрел на своего клиента. Гумпердинг самодовольно постучал кончиком обгрызенного карандаша себе по носу.

— …Но в то время, как я выполнял только частные заказы, Берт ван дер Броук, который к тому же выписывал социал-демократический поджигательский листок «Форейт», брал подряды от магистрата! Его сын Раймонд был членом коммунистической партии и шел с красным знаменем во главе демонстрации…

Нетельбек снова принялся писать, а Гумпердинг, зажав кончик карандаша между большим и указательным пальцем, ткнул в плечо своего сына.

— Какой у тебя рост? — спросил он отрывисто.

Мы с Мюллером, спрятавшись, наблюдали за этой любопытной сценой. Мюллер сосал стебелек мяты.

— Ну и горечь, — прошептал он. — Нет, право, на это стоит посмотреть. Жаль только, что Гроте не пришлось этим полюбоваться.