— За такие-то разговоры, пожалуй, и в участок позовут, — продолжала Анна Ивановна. — Нет уж, всяк сверчок знай свой шесток. Да и то сказать, не было бы господ — на кого бы мы работали, кто бы нам деньги-то платил?

— Эко мудрено! — возразил отец. — Можно и друг на дружку работать. Я тебе молока дам, а ты мне букет сделаешь. Вот и без господ обошлись бы!

— Заглаголил! — остановила его мама. — Еще до чего договоришься?

— Ты, пожалуй, скажешь, что и без царя обошлись бы, — продолжала Анна Ивановна. — Язык-то без костей.

— А что ж, не обошлись бы, что ли? Царь-то такой же человек, не из золота небось сделан.

— Вот за такие-то речи — бубновый туз на спину! Да в Сибирь по Владимирской![2] Нет уж, Михалыч, что как установлено, так и стоять будет.

— Вот то-то и дело, сейчас и бубновым тузом пугать! А есть люди — и бубнового туза не боятся. Жизнь отдают, волю свою отдают, на баррикады под пули становятся. Ай все зря это?

— Иван, замолчи, я тебя прошу! — твердо сказала мама, заметив, что Соня стоит, навострив уши, и слушает. — Придержи свой язык, длинный он у тебя уж очень!

А Соня хоть и слушала внимательно, половины не понимала.

— Какой бубновый туз, — попробовала она выяснить хоть что-нибудь, — почему бубновый?

Но мама резко прекратила этот разговор:

— Не лезь, когда большие разговаривают! Ступай собирай на стол, обедать будем. Хлеб доставай, ложки. Вырастешь — тогда узнаешь.

Как-то встревоженно, неспокойно было в квартире. Неспокойно, встревоженно было и у Сони на душе. Почему-то все время вспоминалась девочка с куклой. Конечно, хорошо, что они ее прогнали. Так и нужно было прогнать… И все-таки что-то мешало забыть об этом. Захотелось, чтобы и мама подтвердила, что они поступили так, как надо.

Но мама, выслушав за обедом рассказ про эту девочку, сказала:

— Не надо было звать. Зачем же вы ее звали?

— Мы думали, она не такая, — стала защищаться Соня, — мы думали, она хорошая!

— А чем же она не хороша оказалась? — спросил отец.

— У нее платье с заплаткой. И на платке дырки. Весь платок в дырках.

— Вот те на! — сказал отец. — Платье плохое и платок плохой. А девочка-то, глядишь, хорошая. Взяли да обидели человека ни за что ни про что.

Мама сурово поглядела на Соню своими серыми глазами:

— А если вот тебя так зазвали бы к себе чужие девочки да посмотрели бы, — а платье на тебе простое, а на них-то платья батистовые, — да и прогнали бы тебя. Хорошо бы тебе было?

Соня молчала насупившись. Нет, это было бы совсем не хорошо. Очень обидно было бы. И той девочке, Зое, наверное, было обидно. Соне вдруг стало очень жалко эту девочку: Зоя ничего им не сказала, даже ни одного словечка не ответила — ушла, и все…

— Вот ведь с каких лет приучаются людей по платью встречать! — с упреком сказала мама. — Будь у тебя голова в сто умов, а платье с заплаткой — вот ты уж и не человек! Уж тебя и прогнать можно. И на поклон тебе не ответить можно!

— Такая уж сложилась жизнь, — ответил отец. — Богатый бедного пинает. А бедный норовит пнуть того, кто еще и его бедней. Что ж тут поделаешь…

— Те плохие люди, которые за бедность пинают, — сказала мама, — никудышные это люди.

А Соня уже хлюпала, притаившись в уголке за печкой. От печки пахло глиной. Пахло лучиной, которая сушилась на печке. Соня отковырнула кусочек глины, там, где она крошилась, около железной дверцы подтопка, и стала жевать. Ей почему-то иногда хотелось пожевать глины или сгрызть уголек. Мама бранила ее за это. Но сейчас мама не видела, что Соня ест глину. Но видела, что Соня плачет, и не утешала ее.

Отец сначала тоже выдерживал характер, сидел у стола, молчал. Но посидел, помолчал и вышел к Соне в кухню.

— Ну, будет! Слышь, что ль! Всю печку расковыряешь, печка завалится. Где щи-то варить будем? Брось глину. Пойдем, хлебца с песочком дам.

Кусок хлеба, посыпанный сахарным песком, скоро утешил Соню. Но на душе, где-то там, в глубине, все еще саднило: почему она не заступилась за эту девочку в дырявом платке? Да еще и сама кричала ей: «Уходи отсюда!»

На улице была темнота, непогода. Шел дождь, шумел ветер. Мама задернула белые занавески на окнах и села шить. Небольшая керосиновая лампа под матовым абажуром тепло светилась на столе.

Отец достал со шкафа какую-то книжку и тоже сел к столу. Так часто бывало: мама что-нибудь делает — шьет, штопает или ставит заплатки, — а отец ей читает вслух.

Но читал он всегда какие-то непонятные истории, и Соня никогда их не слушала. Не слушала она и сейчас. Она лежала в постели и глядела на маленький деревянный домик, который стоял на шкафу. Этот домик был совсем как настоящий, но бревнышки были не толще карандаша, а на крылечке мог поместиться, пожалуй, только воробьиный птенчик.

Окошечки в домике светились. Они были зеркальные, в них отражался огонь лампы, но Соня была уверена, что там живут маленькие человечки и каждый вечер зажигают огонек. Мама зажжет лампу — и они зажгут.

Соня тихонько глядела на домик и ждала. Вот сейчас откроется маленькая деревянная дверца, и человечки выскочат на крыльцо. А потом сбегут с крыльца и начнут лазить по книгам, которые лежат на шкафу. Потом взберутся, пожалуй, на карниз и побегут вокруг потолка. А может, спустятся по дверце в шкаф на полку, где стоит посуда, и залезут в сахарницу…

Но человечки были хитрые. Они, как и все волшебное, таились от человеческого глаза.

Понемногу, помимо своей воли, Соня начала прислушиваться к тому, что читал отец. Прислушалась, да вся так и замерла — отец читал какую-то необыкновенную сказку. Соня приподняла голову и даже глаза вытаращила, чтобы лучше слышать и лучше понять…

А там, о чем читает отец, совершается что-то страшное, захватывающее душу. Сидит колдун, запертый в келью, прикованный тяжелыми цепями. Это запер его пан Данило, чтобы злой колдун не мог наделать каких-то бед. Но вот идет красавица Катерина с золотым корабликом на голове. Соне тотчас представился маленький золотой кораблик с парусом, который почему-то Катерина поставила себе на голову. Вот пришла Катерина к этому колдуну, поговорили они о чем-то… и вот выпускает она колдуна из кельи, отпирает замок!

И чем дальше было, тем страшнее, тем интереснее. Колдует колдун, вызывает белую тень…

Соня забыла про сон. Она сидела в постели и жадно слушала, широко раскрыв глаза. Наконец мама увидела это.

— Хватит, Иван, — сказала она и стала складывать свое шитье. — Пора спать. Все спят.

В квартире все спали. Спали Дунечка и дядя Сережа. Чуть стонал во сне за стеной горбатенький художник. Похрапывал легонько Кузьмич.

— Да-а… — протянул отец. — Вот это так страшная месть!

— А что такое — месть? — спросила Соня.

— Вырастешь — узнаешь, — ответила мама и начала стелить постель.

— А что было потом? — опять начала приставать Соня. — А кто был колдун? А откуда он пришел? А почему Катерина его выпустила?..

— Научишься читать — сама прочтешь, — сказал отец. — А так — как же я тебе расскажу? Я еще и сам не знаю, что было потом. Вот тут оно все, в книге.

Отец закрыл книгу и положил на шкаф. Соня улеглась. И уже не на домик глядела, а на эту книгу, в которой спрятана такая волшебная история.

И тут как-то Соня начала понимать, что такое книга. Это не просто бумага, набитая разными буквами неизвестно для чего. Значит, буквы складываются в слова. А из слов получаются всякие волшебные сказки. Вот если бы она умела читать, то ей книжки сами бы рассказывали. И сколько же в них спрятано разных историй! Но как разобраться в этих буквах и строчках, как понять их?

Соня так и заснула, ни до чего не додумавшись.

«Завтра как встану, сразу попрошу толстую книгу», — решила она.

Но встала утром — и забыла про книгу. На улице стоял тихий пасмурный денек. Пришла Лизка. Соня сидела со своей куклой, одевала ее.