— Поговори, но не упрашивай, — сказал он маме уходя. — Если они жильцов не ценят, их дело. А мы не заплачем.

Он ушел, а мама заплакала. Шура удивилась и чуть-чуть забеспокоилась: почему мама плачет, у нее что-нибудь болит? Но мама сказала, что ничего у нее не болит, а плачет она просто так, и Шура побежала во двор к подругам делать венки из листьев. Ей и самой случается поплакать просто так — значит, плохого тут ничего нету.

Сейчас, играя с Соней, Шура совсем и забыла утренние разговоры.

— А давай поиграем в мячик? — попросила Соня.

У Шуры был огромный мяч синий с красным. Бабушка не велела его выносить во двор — там мальчишки сразу прорвут его. Но зато дома можно было играть сколько хочешь. А мячик был такой, что еле обхватишь. И когда он ударялся об пол или об стенку, то протяжно и нежно гудел.

Подружки принялись играть в мяч, и вся комната наполнилась его гулом и звоном. Но этого бабушка уже не выдержала:

— Идите в кухню со своим мячом! Тут и так голова с утра гудит.

Девочки подхватили мяч и убежали в кухню. Они перебрасывали мяч друг другу и ловили его. Но чаще мячик пролетал мимо и ударялся то в стену, то в дверь, то в белый кафель печки… И вдруг этот мяч, словно надоело ему так хорошо прыгать и гудеть, отскочил от печки и ринулся прямо в большую кастрюлю с молоком, стоявшую на столе. Белые брызги взлетели кверху. Девочки вскрикнули.

А из комнаты уже спешила бабушка:

— Это что тут натворили? Я уж говорю вам — доиграетесь вы до слез! Уж, видно, вам прощаться придется!

Но бабушка не успела рассердиться как следует. Дверь открылась, и вошла Шурина мама. У нее было расстроенное лицо, пухлые губы дрожали.

— Приказано собираться, — сказала она, проходя в комнату, — чтобы завтра выехать.

— Завтра! — охнула бабушка. — Да как же это так — завтра? Да мы просбираемся неделю — столько добра всякого в квартире! Вот еще что выдумали — завтра! Одного варенья сколько наварено. Кадушка с капустой… Огурцы вон засолены… Попробуй-ка соберись!

— Куда, бабушка, собираться? — ничего не понимая, спросила Шура.

— Куда глаза глядят — вот куда! — ответила бабушка. — Жили-жили двадцать лет — и пожалуйте: выезжай! На это тоже наше согласие надо. Хоть бы дали время подходящую квартиру подыскать! — И, взглянув на Соню, сказала: — Иди, Сонюшка, домой, тут неприятности такие…

Ребятишки во дворе уже знали, что Селиверстовых выселяют.

Это было событие. На Старой Божедомке редко менялись жильцы. Люди как-то прирастали к месту, устраивали свое хозяйство и жили долгие годы в одних и тех же квартирах. А тут вдруг заставили подняться с места давно осевшую здесь такую хорошую семью.

— Ничего не выселят! — азартно заспорила с ребятами Соня. — На это их согласие надо! Это их квартира.

— Нет, не их квартира! — так же азартно ответила Лизка. — Это Луки Прокофьича квартира. И весь дом его. Как он захочет, так и сделает. Скажет, чтобы съехали, — и съедут.

— А Селиверстовы не захотят, так и не съедут!

— А Лука Прокофьич городового позовет!

Против всемогущества городового сказать было нечего. Но Соня никак не могла представить себе, что Шуры в их доме больше не будет. Ведь они же всегда были вместе, они и в школу идти хотели вместе…

День прошел в тревоге, в неясной надежде и в предчувствии беды. И все не верилось, что это случится. И, скорее всего, ничего не случится — поговорят, да все как-нибудь и обойдется.

Дома у Сони тоже знали, что Селиверстовым отказывают в квартире.

— Квартиру они себе, конечно, найдут, — сказала мама, — но ведь привычка, каждая половица знакома…

— Что ж поделаешь, — ответил отец, — с хозяином не поспоришь! Не в своем доме живем.

На другой день было дождливо и холодно. Соня сидела дома и рисовала человечков в своей тетрадке — мама во двор ее не пустила. После обеда дождь перестал.

— Мама, я только к Шуре сбегаю, — попросилась Соня. — Ладно?

— Далеко бежать, — ответила мама, — они уже съехали.

У Сони больно сжалось сердце:

— Как так? Когда?..

— Утром еще. Торопили их, над душой стояли. Хозяйскому сыну квартиру готовят.

Соня выбежала во двор, бросилась к Шуриным окнам. Но эти окна глядели нынче чуждо и незнакомо, в них не видно было ни коричневых селиверстовских штор, ни белых занавесок. Толстая тетя Стеша, домовладельцева кухарка, мыла одно окно, раскрыв рамы. У Сони слезы подступили к глазам: все! Уже уехали!

«А может, они еще в кухне?» — подумала Соня, хотя уже понимала, что и в кухне Селиверстовых нет.

Но все-таки взбежала по лестнице и заглянула в кухонное окно. Там было темно и как-то особенно тихо. Соня потянула за скобу знакомую, обитую клеенкой дверь, — дверь была заперта.

Соня медленно спустилась с лестницы. Очень трудно было понять и привыкнуть к тому, что Шуры уже нет и что в Шуриной квартире будут жить какие-то чужие люди. С ощущением беды, которая все-таки случилась, Соня вернулась домой.

Ребята каждый день бегали смотреть, как готовят квартиру хозяйскому сыну. Соня с молчаливой печалью видела, как сдирают со стен такие знакомые и привычные обои, на которых по желтому полю рассыпаны маленькие белые цветы. Новые обои, красные с золотом, сразу сделали квартиру чужой.

Приходили маляры, полотеры с кистями и ведрами. За работой наблюдал сам хозяин, Лука Прокофьевич. Маленький, сутулый, с покрасневшим круглым носиком и быстрыми, все видящими глазами, он то и дело покрикивал на рабочих:

— Ты что ж… по-твоему, это побелка? А ну-ка, возьми кисть да как следует, как следует! Его благородию, офицеру, квартиру отделываешь, не кому-нибудь. Офицеру, царскому слуге! Вот как у нас!

Через несколько дней, когда квартира была отделана, во двор въехал ломовой извозчик Алексей Пуляй с подводой, нагруженной вещами.

— Приехали! — разнеслось по двору. — Молодые хозяева приехали!

На приезжих вышли посмотреть. Подошла, повесив белье и вытирая красные руки, Паня-прачка. Вылезла из подвала старушка, которая ходит на паперть просить милостыню. Дворник Федор остановился со своей метлой. И, конечно, гурьбой сбежались ребятишки.

Все почему-то притихли, говорили вполголоса, почтительно. Да ведь и как не быть почтительным: приехал сын домовладельца, хозяина дома! Уж, верно, богатый — вон какие вещи-то на возу!

Пуляй развязал веревки, и они вдвоем с Федором начали снимать с воза большой, тяжелый стол с колесиками на ножках. Сам Лука Прокофьевич помогал им и все приговаривал:

— Полегче, полегче… Полировку не поцарапай… Такая вещь денег стоит!..

Любопытных во дворе понемножку прибавлялось. Вышли тетеньки-прачки, спустилась сверху худенькая, бледнолицая белошвейка — Олина мать, подошла Аграфена, торговка с Сухаревки, рыжая горластая баба в синем платке. Загудел оживленный разговор.

— Сколько лет старик-то их к себе не пускал! Как женился его Андрей Лукич, так и дороги у них врозь… — скрипучим голосом сообщила старушка из подвала.

— Да не старик не пускал-то, не старик! — прервала ее Аграфена. — «Сама» не пускала, Катерина Михайловна. «Офицер, говорит, а взял горничную! Не показывайся, говорит, с ней и на глаза!»

— А теперь простила, видно? — спросила Феня.

— Тише вы, идут!

От ворот и в самом деле шли двое: офицер в голубовато-серой шинели с серебряными погонами и сверкающими пуговицами и с ним высокая дама в шляпе. Все умолкли и устремили на них взгляд. Соня и Лизка стояли, прижавшись друг к другу.

Офицер никому не понравился. Бритый, с большим грубым носом, с маленькими глазками…

— Совсем как у поросенка глазки-то у него, — прошептала прачка Паня, — реснички маленькие, беленькие…

Офицер шел широким, размашистым шагом. Жена его еле поспевала за ним на своих высоких тонких каблуках. Шляпка у нее была сдвинута на лоб, огромный узел каштановых волос сползал на спину. Из-под черной вуалетки видны были большие бледные губы и кончик носа.

— И чего это он в ней нашел, что даже с отцом из-за нее поругался? — зашептались женщины. — Сколько лет из-за нее в родной дом не показывался… А что в ней хорошего? Долговязая, тощая, от ветра качается…