— Пойди наверх, покажи, куда что ставить, — приказал жене офицер.

Ни на кого не взглянув, дама под вуалью как-то слишком поспешно вошла в парадное и поднялась по лестнице. И Соня снова запечалилась: эта чужая женщина пошла в Шурину квартиру и теперь ставит там свои вещи и будет там жить…

Сонин отец шел в коровник. Он со своими бадьями тоже остановился на минутку. С воза снимали невиданную вещь — высокий черный полированный ящик.

— Чегой-то? — удивилась Паня-прачка.

— Пианино это! — с гордостью объяснил Лука Прокофьевич.

— Пианино! Ух, ты…

— Помоги, любезный, — вдруг обратился к Сониному отцу офицер. — Не стой зря!

— Я бы с удовольствием, — ответил тот, — да некогда мне, коров убирать надо.

И пошел к колодцу.

— Каких коров? — удивился офицер и посмотрел на своего отца, Луку Прокофьевича. — Неужели у нас во дворе коровы стоят?

Лука Прокофьевич немного смутился, сдвинул на глаза свой большой картуз.

— А что ж сараям-то пустовать? — сказал он. — Деньги не валяются. А ведь за них, за сараи-то, платят.

— Да, но это значит навоз во дворе, грязь, вонь? Нет уж, я прошу, чтобы никаких коров здесь не было! Я не могу жить по соседству с коровами!

— Посмотрим, ладно… Эй вы, полегче! Не дрова тащите — пианину!

Лука Прокофьевич ухватился за угол пианино, помогая втащить на лестницу.

В этот же день в окнах Шуриной квартиры появились незнакомые кремовые кружевные занавески.

Соня слышала, что сказал этот сердитый офицер: никаких коров во дворе не будет. Как же — не будет? А где же им тогда быть?

— Выгонят, и все, — сказал Коська. — Придет Лука Прокофьич и выгонит.

— А куда? — испугалась Соня. — На улицу?

— Может, на свалку?.. — боязливо прошептала Лизка.

— А нас не выгонят! — хвастливо сказала Оля. — У нас никаких коров нету!

Соня побежала в коровник к маме. Мама доила. В коровнике было жарко, коровы шумно жевали, чавкали… Они все стояли такие толстые, добрые, спокойные. Куда же их выгонять отсюда?

— Мам! — крикнула Соня. — Мам!

— Подожди… Что кричишь? — отозвалась мама.

Однако Соня не могла ждать:

— Наших коров выгонят!

— Что ты болтаешь?

Подошел отец с тяжелыми бадьями, полными воды. Он шел, сутулясь от тяжести и слегка понурив голову. Соня бросилась к нему:

— Папа, наших коров выгонят!

Вышла из коровника мама с подойником, полным белого пенящегося молока.

— Это кто тебе сказал?

— А вот который приехал! Офицер!

Мама вопросительно посмотрела на отца.

Отец ответил не глядя, он выливал воду в большую кадку:

— Молодой хозяин приехал. Коровы ему, вишь, мешают.

Наутро, осторожно ступая по доскам, проложенным среди грязи, к коровнику пришел старый хозяин дома, Лука Прокофьевич.

Лука Прокофьевич был из простых. Говорят, что он далее был мусорщиком, ходил по дворам, собирал тряпки, кости, железки… А потом накопил как-то деньжонок и построил дом. Впрочем, тому, что он деньги эти заработал, мало кто верил. «Трудом праведным не наживешь палат каменных. Где уж тут с мусорных-то ящиков дом построить!»

Хоть и не каменные палаты были у Луки Прокофьевича, но все-таки два флигеля да сараев полон двор.

Стараясь догадаться, как разбогател Лука Прокофьевич, сочиняли всякие легенды. Говорили, что служил он в молодости у какого-то богатого барина в полотерах и утянул у него бумажник с большими деньгами. Говорили тоже, что он в каком-то мусорном ящике нашел не то драгоценное ожерелье, не то перстень с дорогим камнем — вот отсюда и появились у него деньги. Словом, было что-то темное в прошлой жизни Луки Прокофьевича.

Лука Прокофьевич никак не был похож на барина. Да он в баре и не тянулся. Толстенький, дрябленький, с красными щеками и седыми височками, он всегда носил один и тот же засаленный пиджак, такие же сапоги, как у Сониного отца, и выгоревший картуз с большим козырьком. Если заметит, что у мусорного ящика во дворе насорили, а дворник не видит, он берет метлу и заметает мусор. Заметит, что у забора отстала доска, — берет гвозди и молоток, прибивает доску. Покривилась водосточная труба — возьмет да поправит. А когда приезжают из садоводства к Сониному отцу за навозом, он не гнушается, берет вилы, помогает накладывать навоз…

Все шло дружно и хорошо, пока не приехал Андрей Лукич.

Лука Прокофьевич подошел к коровнику, приподнял картуз, поздоровался.

— Эка грязь-то у тебя! — покачал он головой, будто в первый раз увидел. — Весь мой двор ты со своими коровами загрязнил.

Дарья Никоновна, нахмурившись, опустила глаза. А Иван Михайлович виновато улыбнулся и развел руками:

— Что ж поделаешь, Лука Прокофьич? Уж я стараюсь, убираю…

— Да разве за ними уберешь? Не кошки. Вон сын приехал, жалуется. Коровами пахнет. А ведь он, брат, офицер у нас!

— Мы вам платим за коров, Лука Прокофьич, — сказала Дарья Никоновна и подняла голову, — как договорились. Плату не задерживаем.

— Ничего не говорю, ничего не говорю, — согласился Лука Прокофьевич, — только что ж поделаешь, сын не хочет. А я… разве я что-нибудь говорю?

Теперь уж он опустил ресницы: он не мог глядеть в ее серые строгие глаза.

— Так в чем задача-то? — невесело усмехнулся Иван Михайлович. — Съезжать, что ли?

Лука Прокофьевич пожал сутулыми плечами, надвинул картуз поглубже, лишь красноватый маленький нос да румяные щеки выглядывали из-под картуза. Не хотелось ему прогонять эту семью, он уже привык к этим смирным людям. Но что делать? Сын требует. Лука Прокофьевич помялся, покряхтел.

— Да уж видно, что так, — сказал он, глядя куда-то в стену. — Люди вы хорошие, платите исправно, ничего не говорю… Но видно, что так и придется.

И поскорей пошел от коровника.

Дарья Никоновна и Иван Михайлович молчали. Дарья Никоновна села доить другую корову, а Иван Михайлович принялся развязывать кипу прессованного сена. Он раскрутил проволоку, развалил сено, и сразу по двору поплыл сладкий свежий запах, такой необычный на городском дворе. Соня сколько раз дышала этим запахом и думала: где же они росли, эти засохшие цветы?

Иван Михайлович пронес коровам охапку, уронил несколько светлых клочков в грязь. Обычно, открывая кипу, он шутил:

«Ох, и сенцо! Сам бы ел!»

А сегодня он молча носил коровам сено. Густые золотистые брови у него были нахмурены, на белом лбу появились морщинки, а в голубых глазах залегла забота.

Соня подметила эту заботу в отцовых глазах и еще больше встревожилась:

— Пап, а куда же нам уезжать? А коров куда?

— Найдем где-нибудь… — неохотно ответил отец.

— А куда — в чужой двор, да?

Отец качнул головой, усмехнулся:

— А разве у нас с тобой свой двор есть? Нам все дворы чужие.

Но Соня никак не могла представить, что этот двор, где она училась ходить, где она на земле рисовала своих барынь и домики, где играла с ребятишками и каталась зимой на санках, — вовсе не их двор, не свой двор. Как же это — не свой?

И как же это уехать куда-то к чужим людям, в чужой двор? Там ведь и ребятишки чужие, они будут бить Соню. И в квартире все будут чужие… А как же Анна Ивановна с Кузьмичом? А Дунечка, а художник?..

— Что ж поделаешь! — ответил на все это отец. — Все они так и будут жить, как жили. А нам съехать придется.

— Я не хочу съезжать! — сказала Соня и залилась слезами. — Не хочу я на чужой двор! Я боюсь! Я не хочу!

— Ну, ну, не глупи, — сурово сказала мама, — не твое это дело!

Соня замолчала, но горе ее не стало меньше. Она никак не могла себе представить, что все будут жить здесь, как жили, а они будут жить на чужом дворе, среди чужих людей. Это было и страшно и непонятно. Это все равно, если бы старый клен, который всегда здесь рос, вдруг взял бы да и пошел куда-то со своего двора. Как же это можно? Клен здесь вырос — да ведь и Соня здесь выросла!