Аплодисменты. Знаки одобрения со стороны мужчин и восхищения со стороны женщин.

У секретаря голова идет кругом от поздравлений, от гуаро и чичи, что ему отовсюду подносят. Никому он не отказывает: человек он в высшей степени деликатный.

— Ну что же, сеньоры, коли вы меня принуждаете, выпьем. Будьте здоровы!

Наш индейский Цицерон похож на многих наших литераторов, предпочитающих родному языку испанский. Он настоящий «заговариватель зубов», любитель выпить за чужой счет, вечно спекулирующий своим краснобайством, которое он, без сомнения, перенял у наших выдающихся людей, ибо, что да, то да: цивилизацию он любит.

На скамьях под навесом из ветвей одни лишь женщины. Издали это место кажется райским садом. Почти все юбки там красные, отчего при взгляде на них становится радостно на душе; они напоминают, как выразился бы секретарь, «фейерверк, расшитый индейским узором».

Смешки, шепотки, ревнивые взгляды, доверительные признания. Они славные женщины в конце концов. А какое разнообразие типов: ведь то, что сказал секретарь об «исконной» расе, — сущая правда.

Возьмите Чониту Рейес. Она почти белая — восхитительный кофе с молоком. Волосы у нее переливаются всеми оттенками золота, а глаза цвета синьки. Кроме того, она хозяйственная и скромная. Злые языки уверяют, что она «замешана на немецкой крови», что она дочь некоего пивного фабриканта.

И вот так многие. Взгляните на них.

Вон та, неподвижная и кокетливая, Тина Мартир, «замешана» на французской крови. Она искусно одета и подкрашена, ее манеры необыкновенно изящны, она смахивает на актрису. Ни о чем другом она не говорит, как только о модах, кружевных юбках, седалиновых гуэпилях, атласных лентах, коралловых сережках, гребнях, колечках, пудре… Уф!

Ракель Гочес. В этой, в ней течет кровь торгашей. Я вам клянусь. Подойдите к ней поближе и послушайте. Она беседует со своей крестницей, девочкой десяти лет, тоже «замешанной».

— Эй, милочка, поди-ка сюда. Послушай, Танчито, тебя всегда так изящно одевают, а ты поступаешь нехорошо. Папа и мама у тебя бедные, и они с каждым днем все больше будут пятиться назад как раки, потому что вошли в моду цементные плитки и теперь невыгодно заниматься изготовлением циновок. Я уж говорила твоим родителям, чтоб приискали себе другое занятие: пускай мастерят корзиночки из осоки для туристов. Кроме того, им надо подделывать тростник, окрашивая его кровью чучо[13] — ведь это же чистый анилин, — и делать коврики: ни за что не скажешь, что они из змеиного дерева. В конце концов надо же подумать и о будущем. Берите пример с меня: я сдаю в аренду шесть ранчо, которые мне приносят по двадцать реалов каждое, плата вперед. Ссужаю деньги под заклад, и мне этого хватает, чтобы жить безбедно. А потом доходец от капитала, что я отдаю в рост, отнюдь не маленький: песо за реал в неделю. У меня капиталец хорошо пристроен, под заклад недвижимости, конечно.

— Да, крестная, то же самое рассказывает мой дедушка, Он говорит, что нана вашей милости усвоила все уловки мистера Каспера.

— А что! Так и ты должна поступить, Танчито.

— Да, крестная, но только не сейчас. И… и… и… прошу вас, скажите моей нане, что я еще не гожусь…

— Для чего не годишься?

— Чтобы идти в Сонсонате… служить.

— Почему?

— Потому что меня хотят отдать в няньки. А я еще совсем маленькая!

— А, глупышка! Неотесанная ты еще. Ха-ха-ха! Потом поговорим об этом. Ты еще узнаешь, что такое цивилизация.

Ну? Что я вам говорил! И такие они почти все. Среди них есть дочери англичан, итальянцев, янки, немцев, евреев, французов, кого угодно. Они отличаются одна от другой типом своей наружности и склонностями. Есть такие, которые говорят лишь о том, как обзавестись землей, другие толкуют лишь о музыке, о деньгах, о вещах недостижимых, о модах либо о любви. Есть такие, которые помешались на мужчинах, есть отменные служанки. Есть плясуньи, певуньи, драчуньи, выпивохи. Есть среди них и замешанные на «кокосовом молоке», у которых всякой крови понемногу.

Сейчас вы познакомитесь с остальными женщинами, присутствующими на празднике.

Для танцев, как того требует праздничный обычай, пришлось соорудить из ветвей два навеса. Под одним отплясывают молоденькие девушки. Это модницы, они танцуют только фокстрот и танго, только современные танцы. Под другим собрались исключительно матроны. Они хранительницы традиций, им по вкусу тунко де монте, панадеро и венадо — танцы старинные и удивительно красивые.

Как раз в эту самую минуту — воздадим хвалу всевышнему — один из музыкантов по просьбе всего собрания играет на маримбе[14] панадеро. Ньо Сиприано Пулу, поэт, аккомпанирует ему на гитаре и поет куплеты.

Начинается танец.

Маримба повторяет мелодию напева. Женщины в ожидании, когда их пригласят, перебирают ногами, ерзают и кокетливо поглядывают на мужчин.

Сеньора Тона делает вид, что смущена. Она не хочет танцевать. «Нет, нет, не пойду».

Враки! Старая через силу себя сдерживает, но у женщин считается хорошим тоном скрывать от нас, мужчин, свои желания. Наконец, нья Тона встает и пляшет. Получается это у нее достаточно хорошо, ибо в лучшие времена почтенной сеньоре было не занимать веселья. Есть и другая причина, почему она пользуется всеобщим вниманием: у нее две очаровательные дочки, одна от француза, другая от немца.

Раздаются аплодисменты.

Ньо Сиприано тотчас запевает опять, вызывая того, кто будет танцевать с нья Тоной:

Снова аплодисменты.

Все очень любят ньо Липе за то, что он добрый… даже, может быть, излишне добрый. У него четыре дочери, и все разных кровей… Но что это я, право, болтаю? Не будем злословить без достаточных причин, лишь только потому, что у его девочек кожа того матового оттенка, который столь отраден для глаза. Ньо Липе не заставляет себя долго просить. Он подбегает к нья Тоне, нахлобучивает на нее свою шляпу в знак того, что «помолвка» состоялась, и тут же шлепает ее ласково пониже спины. Танцуют они необыкновенно старательно, выделывая замысловатые фигуры. Гитарист поет:

Да, правы мы, старики, тысячу раз правы, когда не признаем новомодные танцы. Ибо, по правде говоря, куда больше поэзии здесь, в беседке у мамаш, чем там, в беседке у модниц. Кроме того, куплеты панадеро на редкость красивые, и, хотя они и старые, еще никому не удалось сочинить лучших. Их сложил ньо Чема Кахуль, был такой поэт в Исалько, его помнят во всех селениях департамента Сонсонате.

Это ньо Сиприано поет, чтобы ньо Липе вышел из круга — его место должен занять другой танцор.

Ньо Чепе Риос, старинный друг нья Тоны, счастлив без меры. Он приветствует ее игривым комплиментом: «Тигуалакски́я на́кат пу́лу». Касаясь одной рукой земли, скособочившись, он изображает петуха, который обхаживает курицу, волоча за собой крыло. Здорово выходит это у ньо Липе. Все хохочут до упаду. Тогда, вдохновленный успехом, он выкидывает новый номер. Бедная нья Тона, ей приходится снести несколько клевков в голову, точно она и в самом деле курица!