Только теперь мне стало понятно, отчего есть счастливчики, которым легко деньги достаются, без всякого труда.

А другим нет, вот так-то!

У моей соседки, сеньоры Карлос, как уверяют ее слуги, тоже есть камень. Оттого-то она и богата.

Она владеет доходным именьем «Пьедрас[9] Пачас». (Обратите внимание на название и скажите, разве не правы индейцы, утверждая то, о чем я вам рассказываю?)

Но, несмотря на богатство, нрав у сеньоры Карлос хуже, чем у змеи-жужжалки. Знавал я людей с дурным, просто-таки дьявольским характером, — кажется, бежал бы от них без оглядки, это были школьные учителя, приходские священники, начальники полиции и даже президенты республики, — однако я никогда не встречал такого человека, как сеньора Карлос.

Роста она маленького, как все злые женщины. И все-то у нее крошечное, хотя и очень пропорциональное: ручки, ножки, головка, ушки, глазки, ротик… Но из этого малюсенького ротика вылетают такие большущие ругательства… большущие, как все, к чему она имеет пристрастие. Кольт сорок четвертого калибра, который она носит, свешивается ей чуть ли не до колен, сигары она курит величиной с четверть, а гуаро пьет двойными глотками. Все должно быть в ее доме громадным, даже слуги. Маленьких она не держит.

Пожалуй, виновниками дурного характера сеньоры Карлос и являются ее слуги, уж слишком они допекают ее. Они уверены, что если дразнить ее как быка, то — по их словам — в один прекрасный день в припадке бешенства она в конце концов «выбросит камень». А так как каждый из них желает быть счастливым, они и изобретают каждый свой собственный способ, чтобы разозлить ее.

— Себастьян!

— Что прикажете?

— Ходил ты поить коров?

— Каких коров?

— Моих, болван. Опять за свое.

— Ну еще бы!

— Я спрашиваю, ходил ты?

— Куда?

— Поить коров.

— Зачем?

— Ну и бессовестный! Это ты нарочно так говоришь, чтобы извести меня. Убирайся вон отсюда, пусть тебя терпит твоя…

— Ну еще бы!

— …пусть тебя терпит твоя…

— Ну еще бы!

— … твоя мать, а я…

— Ну еще бы!

— …я уже устала…

— Ну еще бы!

— Тьфу! Вот сукин сын…

— Ну еще бы!

Сеньора Карлос продолжает изрыгать свои самые смачные ругательства и все более и более возгорается гневом, пока наконец, задохнувшись от бешенства, не приходит в изнеможение. Обессиленная, она входит в дом, пыхтя как паровоз.

Как только хозяйка удалилась, тут же сбегаются слуги, наблюдавшие шумную сцену, и, окружив Себастьяна, спрашивают:

— Ну как, выбросила камень?

— Черта с два она выбросит, проклятая!

— Наберись терпенья. В следующий раз выбросит.

Бывают дни, когда подобные сцены повторяются ежечасно, с хронометрической точностью. Слуги шушукаются:

— Сегодня твой черед. Ступай, доведи ее до белого каления.

— Ладно, пойду. Где наша не пропадала!

В такие дни сеньора Карлос бывает похожа на змею-чинчинтору, у которой никто еще не пытался отнять камень. Но довольные слуги воображают, что они у цели, Потирая от удовольствия руки, они говорят себе:

— Ну уж сегодня-то она выбросит камень.

Однако сеньора Карлос камня не выбрасывает. Кажется, его легче раздобыть у жужжалки.

Я уже говорил вам, что в дурном характере сеньоры Карлос повинны ее слуги. И, как видите, я не лгу. Уж слишком они донимают ее.

Но сеньора Карлос умеет и смеяться.

Со мной она бывает весьма любезна, и, когда мы беседуем с ней, она громко хохочет. Всякий раз, когда я прихожу к ней, она откупоривает бутылку виски, хотя сама очень привержена к отечественному гуаро.

Я заметил, что слуги злятся, когда я прихожу навещать их хозяйку. Причину этого я выяснил. Они говорят, что, когда сеньора Карлос беседует со мной, только тогда они слышат громкие взрывы ее смеха. Дело в том, что ей нравятся пикантные истории, и я всегда приношу ей новые, свеженькие. И как же она хохочет!

— Так она разве выбросит камень! Ишь как развеселилась. Попробуй потом снова распалить ее.

— Эх, разве что с похмелья выбросит. Поглядите на них, оба уже здорово нагрузились…

— Ваше здоровье, дон Федерико! О, сеньор, не будьте ломакой, выпейте до дна. Вот как это делается. Терпеть не могу, когда в рюмках остается вино. — Затем любезно: — Не желаете ли закусить хокоте[10]?

— Хочу, соседка.

— С солью?

— Да, с солью.

— Хорошо закусывать вино хокоте. Но поверьте моим словам: пить следует только гуаро, потому что оно освежает. А этот гуискиль[11] вредный, он горячит.

— Последую вашему совету.

— Это я вам по опыту говорю. Раньше я только и пила гуискиль, но после почковой колики мне пришлось сменить его на гуаро.

— Может, почечной?

— Вот именно. Меня лечил один доктор из Сонсонате и, когда исследовал мочу, сказал, что у меня болезнь… как же это… не припомню. В общем, что у меня камни.

— Что?

— Камни. Ну, перестаньте же… Не смейтесь, это вещь серьезная. Знали бы вы, какие боли! Но почему вы так хохочете?

— Так вот он… какой… камень.

— Вы не верите? Но один уже вышел. Нечего смеяться. Я пила какие-то лекарства, вот он и выскочил. Вас это забавляет? Но что с вами происходит? Скажут, что я вас щекочу. Ах, понимаю! Это вам гуискиль бросился в голову. Что я вам говорила? Гуискиль горячит, ему нельзя доверять. Остерегайтесь этой болезни с камнями.

О, глас народа!

С тех пор как сеньора Карлос поведала мне о своем недуге, я, вспоминая о ней, не могу не подумать о том, как врач из Сонсонате подтвердил диагноз, поставленный индейцами.

— За ваше здоровье, ньо Паскуаль.

— За ваше, дон секретарь.

— О-го-го! От этого гуарито дух захватывает. Всего четыре стопки выпил, а уж пьян.

— Выпейте-ка еще, ручаюсь вам — не пожалеете.

— Да стоит ли?

— Разумеется. Я их, наверно, восемь опрокинул и хоть бы что.

— Ну, ничего удивительного! У вас глотка луженая.

Мы с вами в Науисалько, сегодня 12 октября, и мы празднуем День исконной расы. Община Святого Хуана, нашего патрона, ломится от гостей — все они, разумеется, «коренные» индейцы.

Тыквы с чичей и кокосовые фляги с гуаро переходят из рук в руки и добросовестно выполняют свою задачу, поднимая настроение и развязывая языки.

Вот стоит муниципальный секретарь. Он истый индеец; у него широкие жесты и манера говорить с напыщенностью адвоката. Он мастер на все руки: поэт, оратор, журналист и дока по части законов. Понятно, он много что умеет, но, в первую очередь, умеет «заговаривать зубы».

— За ваше здоровьичко, дон секретарь.

— За ваше. Сеньоры!

Пауза. Всем известно, что здесь бывает пауза и что ученый сеньор собирается взять слово. Индейцы сразу же окружают его. Все замолкает.

— Сеньоры! На светящейся траектории, которую прочертила… которая… по которой развивалась цивилизация индейской расы, есть одна… есть одно темное пятно. Я имею в виду, как вы сами хорошо понимаете, торговлю индейскими девушками, что ведется в Сонсонате. Сеньоры, я скажу об этом без метафор, даже если это повредит изяществу слога, без которого нет красноречия. Да, сеньоры, ваших дочек, которых вы отдаете в город «кокосового молока» в прислуги, либо на воспитание, либо просто посылаете продавать циновки, обольщают и совращают. Вот в чем причина вырождения нашей расы. Взгляните на многих из наших женщин: в них уже не осталось ничего индейского, а если что и осталось, так всего лишь, может быть, гуэпиль да куаште[12]. Обратите внимание на их внешность: она уже не индейская. Обратите внимание, какого цвета у них кожа: она почти белая. Обратите внимание на их волосы: они почти белокурые. Обратите внимание на их глаза: они почти голубые. Ах, сеньоры!.. Не надо забывать о своем патриотическом долге. Я напоминаю вам об этом с открытой душой и мыслью о будущем.