Такие сигналы из Восточной Европы стали поступать все более настойчиво. Пока я был в отпуске МИД СССР отработал развернутую концепцию будущих договоров с нашими восточноевропейскими соседями. Подписана эта концепция была Э. А. Шеварднадзе. Из многих ее тезисов выделю следующий: в будущие договоры надо постараться включить положение о том, что стороны не будут вступать в союзы, враждебные друг другу, и соответственно не будут предоставлять войскам третьих государств свою территорию и инфраструктуры.
В условиях, когда действовал еще Варшавский договор и сохранялась его военная организация, когда громко звучало требование не ратифицировать германские договоры и приостановить вывод войск, такой подход к будущим отношениям с нашими союзниками был достаточно «левым». Считалось, что если уж иметь новые договоры с восточноевропейскими соседями, то по военно-политическим условиям не хуже, чем договор с Финляндией 1948 года, которым были довольны и мы, и финны. Такова была логика принятия этого решения, и она имела под собой основания. К тому же ответственные представители некоторых восточноевропейских стран еще в конце 1990 года, подчеркивая необходимость «деидеологизации» наших договорных отношений, устранения, например, положений о совместной защите завоеваний социализма и т. п., в то же время считали целесообразным сохранение обязательств об оказании взаимопомощи друг другу в случае агрессии. Довода при. этом было два: во-первых, отсутствие таких обязательств создает определенный вакуум в вопросе безопасности во всем районе Восточной Европы и будет побуждать к поиску новых союзов и союзников, что породит обстановку нестабильности. Во-вторых, говорили некоторые чехословацкие представители, разумно ли опускаться в советско-чехословацких отношениях ниже уровня договора 1935 года, заключенного при таком бесспорном авторитете, как президент Бенеш? Убежденность в необходимости сохранения союзнических обязательств высказывали и болгарские коллеги, ссылаясь на вытекающую из освободительной борьбы против Османской империи национальную болгарскую традицию. — В этих условиях предложение нашей страны, включенное в проекты договоров, передававшиеся на рассмотрение наших восточноевропейских соседей, не участвовать во враждебных друг другу союзах и не предоставлять свою территорию для иностранных войск, выглядело, скорее, умеренно. В конце концов, что здесь было опасного для этих стран или ущемляющего их суверенитет? Надо было думать и о том, что в случае, если в конце концов республики Прибалтики вышли бы из состава Советского Союза, аналогичное положение в договорах с ними могло бы уберечь взаимные отношения с этими государствами от многих недоразумений. История, конечно, не повторяется, но и забывать, что этот район не раз в прошлом становился зоной острого соперничества, не следовало.
Последующее развитие показало, что эти соображения имели под собой реальную почву. Их поспешили окрестить как «доктрину Квицинского». Разумеется, никакой «доктрины Квицинского» не существовало. Была борьба за осуществление намеченной, исходя из интересов Советского Союза, линии. Отказ от нее привел к тем последствиям, которые можно было просчитать заранее, включая дальнейшую судьбу советско-финляндского договора 1948 года. Наша политика была подчинена задаче обеспечения безопасности внешних границ СССР, другой политики у МИД СССР не было.
По свежим следам заседания Секретариата ЦК и не дожидаясь возможного создания каких-то межведомственных рабочих групп, мы подготовили доклад президенту о положении в Восточной Европе. Он был составлен в форме письма А. А. Бессмертных, которое так, по-моему, и не было подписано, но докладывалось устно. В письме предлагалось начать принимать в Москве руководителей восточноевропейских стран, причем первым в списке был венгерский премьер И. Анталл, испрашивалось согласие на поездки А. А. Бессмертных в Прагу, Софию и Варшаву, а также на прием в Москве венгерского и румынского министров иностранных дел. Особо ставился вопрос о необходимости принять в Москве премьер-министров восточноевропейских государств и пересмотреть решение о переходе в торговле с Восточной Европой только на свободно конвертируемую валюту. Было совершенно ясно, что возникшее состояние катастрофично. Ни у нас, ни у них валюты для торговли не было и в обозримом будущем не могло быть. Поэтому нужно было обходиться переходными решениями.
Предлагалось далее ускорить процесс заключения новых двусторонних договоров с нашими соседями, основное содержание которых должно было состоять в создании юридических гарантий против использования их территории во враждебных Советскому Союзу целях и обеспечении благоприятных условий для широкого взаимовыгодного сотрудничества во всех областях. Подчеркивалась необходимость соблюсти достигнутую еще в прошлом году договоренность о проведении совещания ПКК Варшавского договора и принять намеченное решение о роспуске его военной организации.
Отдельно ставился вопрос о Польше. Поляки настаивали на выводе наших войск уже в 1991 году, наш Генштаб считал, что вывод возможен не ранее 1995 года из-за того, что Северная группа войск должна была обеспечивать тылы и коммуникации Западной группы войск в Германии, которая выводилась лишь к концу 1994 года. Кроме того, Северную группу войск, как, впрочем, и наши войска из других восточноевропейских стран, просто некуда было выводить — в Союзе не было ни жилья, ни военных городков. Остро стоял вопрос о перерасчете взаимных финансовых претензий с Польшей. Имело смысл провести в широком политическом плане обмен мнениями и по содержанию будущего советско-польского договора, учитывая объективный вес и значение наших отношений с этим крупным соседним государством. Все это, как представлялось, говорило в пользу скорейшего проведения советско-польской встречи на высшем уровне. С Л. Валенсой пора было устанавливать прямой контакт и начинать диалог.
Пора было также решать и вопрос о надлежащем материально-финансовом обеспечении советских людей, которые работали в восточноевропейских странах. Из-за обесценения местных валют они оказались в очень тяжелом положении, так как уровень их зарплаты оставался таким же, как и в прежние годы. Надо было переводить их зарплату на свободно конвертируемую валюту, которой в нашей казне остро не хватало.
С течением времени кое-какие вопросы, обозначенные в этой записке, удалось решить. Но не все и не в полном объеме. Нашу внешнюю политику на восточноевропейском направлении все охотно критиковали, делая при этом вид, будто решение многочисленных острых вопросов зависит только от МИД СССР. Однако сам характер этих вопросов был таков, что наша дипломатия могла лишь привлекать к ним внимание и уговаривать другие инстанции предпринять необходимые действия. А они либо не предпринимались, либо предпринимались с большим скрипом и зачастую оказывались потом неэффективными или недостаточными.
Прогрессирующий развал власти и порядка в стране острее всего сказывался именно в наших отношениях с бывшими союзниками, учитывая их объем, разветвленность, вовлеченность в них огромного количества людей. Какой-либо сбой в культурных связях, скажем, с Норвегией или Ирландией — это полбеды, и волнует он, как правило, лишь узкий круг заинтересованных лиц и учреждений. Поэтому и страстей вскипает немного и поправить дело сравнительно просто. Сбой же в культурных или научно-технических связях с Болгарией — это уже государственная проблема. Это иной масштаб, так как затронуты сразу десятки тысяч людей и множество организаций. Прекращение закупок железнодорожных товарных вагонов в Румынии — это опять огромная проблема, так как завод-производитель целиком сориентирован на производство этих вагонов для Советского Союза. Их больше никто не купит, и без работы оказываются тысячи людей. Правительство же СССР все более утрачивало рычаги, позволявшие ему принимать меры для решения подобных вопросов и выправления положения. Не было этих рычагов и на республиканском уровне, в чем быстро убедились восточноевропейские страны, несмотря на все попытки российских, украинских, казахских и прочих властей надувать щеки и рассматривать себя как новых партнеров во внешнеторговых связях.