На нас тем временем усиливался нажим по вопросу о Прибалтике. Ситуация складывалась довольно нелепая. В Вильнюсе регулярные войска захватили телебашню, была стрельба. В то же время в Москве все, начиная с президента, заявляли, что никаких приказов действовать войска не имели, что с обстоятельствами дела надо еще разбираться. Литовские власти, однако, прямо обвиняли во всем случившемся центр, рассылали своих эмиссаров по Западной и Восточной Европе, просили поддержки. В то же время действовать в соответствии с союзным конституционным порядком выхода из состава СССР, то есть проводить референдум, они не хотели, добиваясь, чтобы Президент СССР признал законным решение их парламента о суверенитете.

Но М. С. Горбачев не мог пойти на этот шаг хотя бы уже потому, что в этом случае был бы обвинен в Верховном Совете СССР в нарушении нового советского закона о порядке отделения и Конституции СССР. Это могло бы повлечь требование об его отставке. На Западе понимали это. Понимали и послы европейских держав, которых я принимал по прибалтийским делам в те дни.

Неправильно думать, что все на Западе так уж хотели немедленного отделения Прибалтики. Важнее было сохранить Горбачева и продолжить процесс реформ. Однако нас постоянно предупреждали, что в Прибалтике не должно быть применения силы. Не будет применения силы, вопрос о признании независимости прибалтийских государств не будет форсироваться и Западом, он будет предоставлен «естественному ходу событий» при должном уважении конституционных реалий и суверенитета СССР.

В Литве же дело опять дошло до применения силы. 25 января наш посол в Люксембурге сообщил, что политдиректора МИД стран ЕС в порядке «воспитательных мер» приняли решение передавать продовольственную помощь, кроме срочной, не правительству СССР, а только общественным организациям. Техническое содействие должно было быть заморожено вообще, переговоры о новом договоре между ЕС и СССР отложены. А. А. Бессмертных приглашали в Люксембург или Брюссель, чтобы объясниться. Встреча комиссии ЕС — СССР по экономическим делам должна была быть отложена. Французы перенесли сроки визита в Париж А. И. Лукьянова. Международный валютный фонд передвинул рассмотрение вопроса о нашем ассоциированном членстве.

Правда, посольства стран ЕС в Москве нам тут же дали понять, что страны ЕС не очень хотят ссориться, что решение политдиректоров не окончательное, так как будет еще 4 февраля встреча министров иностранных дел стран ЕС, на которой вопрос будет рассмотрен заново и что по прибалтийским делам нам надо серьезно поговорить прежде всего с американцами.

Но попытка начать применять в отношении Советского Союза санкции, по сути дела, была налицо. Предпринималась она после присуждения нашему президенту Нобелевской премии, после подписания Парижской хартии, объединения Германии, договоренности в Вене о фактически односторонних сокращениях наших обычных вооружений, совместных действий против иракской агрессии в Кувейте. Это, конечно, вызвало в нашем руководстве раздражение.

Последовала серия шагов с тем, чтобы отвести столь откровенное вмешательство в наши внутренние, межнациональные дела. Сначала с английским руководством было поручено поговорить нашему послу в Лондоне, затем А. А. Бессмертных побеседовал с Бушем, передав ему личное послание Президента СССР. Послания пошли затем и в адрес лидеров ведущих западноевропейских государств. Отчитываться в Люксембург или Брюссель наш министр не поехал, пригласив представителей ЕС, если им уж так хочется, прибыть для беседы в Москву. В ответ на попытку переноса заседания комиссии по экономическому сотрудничеству СССР — ЕС мы отложили политические консультации с «тройкой» ЕС. Постепенно положение успокоилось, санкции не были введены в действие, диалог со странами ЕС возобновился.

9 февраля вместе со своим помощником В. М. Поленовым я вылетел в Будапешт. В моем портфеле лежал проект нового советско-венгерского договора. В его составлении В. М. Поленов принимал активное участие. Впрочем, он немало потрудился над составлением и других политических договоров, которые выдвигались и заключались нами в тот период, включая германские договоры.

В Будапеште самолет едва приземлился. Была почти нулевая видимость, шел густой мокрый снег.

Нашим основным собеседником должен был быть заместитель генерального секретаря МИД Венгрии Д. Мейстер. Умный, сдержанный и квалифицированный дипломат, которого я заприметил во время предыдущих поездок в Прагу и Будапешт для согласования распределения квот вооружений между странами Варшавского договора в связи с венскими переговорами об обычных вооружениях в Европе. Д. Мейстер в совершенстве владел русским языком, что делало его еще более привлекательным как партнера для переговоров по договору, который должен был как бы открыть движение по переводу наших отношений с восточноевропейскими странами на новую основу. В тот момент мы планировали начать именно с Венгрии, как с государства с наиболее устоявшимся после бурных событий 1989 года внутренним укладом. К тому же и стремление к нормализации отношений с СССР в Венгрии высказывалось наиболее настойчиво, так что это само становилось в определенном смысле внутриполитической проблемой для правительства Анталла.

Венгры хорошо приняли наш проект договора. Отмечали, что он в целом отвечает и их представлениям. Подтвердил это и министр иностранных дел Венгрии Г. Есенски, с которым у нас была почти двухчасовая беседа. Наш проект был взят за основу. Однако венгерская сторона высказала сразу же сомнения по поводу статей, касавшихся военно-политических вопросов. Д. Мейстеру не нравилось обязательство не вступать во враждебные друг другу союзы, не предоставлять иностранным государствам баз и других инфраструктур на своей территории, противодействовать агрессии против СССР, если она совершалась бы через венгерскую территорию. Обмен мнениями по этому вопросу подводил к выводу, что у Венгрии есть расчет быть принятой если не в НАТО, то уж во всяком случае в ЕС, включая будущие военные и политические интеграционные структуры сообщества.

Венгерская сторона выразила готовность искать и найти взаимоприемлемые формулировки, ей импонировала перспектива быть первой восточноевропейской страной, заключившей с нами договор нового типа и создавшей тем самым своеобразный «эталон». Переговоры продолжились в Москве в середине февраля, к существенным подвижкам по главным спорным вопросам они, однако, не привели.

Тем временем мы дали согласие на проведение встречи министров иностранных дел и обороны стран Варшавского договора в Будапеште с тем, чтобы к 1 апреля распустить военную организацию союза. Она состоялась 25 февраля. Наши бывшие союзники делали вид, что довольны, но в то же время были и несколько озадачены: сами они думали распустить военную организацию лишь к 1 июля, видимо, рассчитывая использовать каждый лишний месяц своего пребывания в ОВД для «выдавливания» у нас всевозможных финансовых и имущественных уступок.

Наиболее активно дела по составлению нового договора пошли у нас, однако, не с венграми, а с румынами. После нескольких месяцев топтания на месте 24 января 1991 года в Москву приехала румынская группа экспертов с заместителем начальника департамента МИД Чаушу. Военно-политические статьи договора он обсуждать не был готов, ссылаясь на отсутствие принципиального решения руководства. Настораживало и его нежелание подтверждать в договоре незыблемость границ и территориальную целостность друг друга. Но в остальном договор был с ним согласован, после чего из Бухареста стали поступать настойчивые приглашения провести заключительный раунд переговоров.

8 марта я вылетел в Бухарест. Летел туда с охотой и интересом. Привлекала перспектива довести до конца важное дело. Были и чисто личные моменты. В августе 1968 года мы с женой провели в Румынии отпуск, и хотелось вновь встретиться с этим красивым городом. К тому же в Бухаресте вместе с мужем работала моя младшая дочь.