В Братиславе мы из-за приема и беседы с Гавелом в Пражском граде оказались лишь в 17 часов. Была пятница, только что пало правительство Мечиара. Новое правительство еще только осматривалось. В Праге моя поездка в Братиславу не очень нравилась, так как существовало опасение, как бы в ответ на подписание декларации об отношениях между ЧСФР и РСФСР мы не предложили словакам подписать декларацию об отношениях между СССР и Словакией. Такую мысль высказывал как-то раз Мечиар, приезжая в Москву. Однако развития она не получила, и поручений на этот счет у меня не было. Необходимо было поговорить о возможностях развития практических связей со Словакией, но обстановка в этот день не очень этому благоприятствовала. Что же касается опасений в Праге, то, как любил говорить В, С. Семенов, в политике часто имеют значение мнимые величины. Их не грех использовать.

В Будапеште 27 апреля венгры сразу «зашли с козырного туза», пригласив меня вместе с послом И. П. Абоимовым на беседу к Й. Анталлу. Разговаривать с ним всегда было интересно, я с охотой пошел на эту встречу. Благо она должна была сразу прояснить всю ситуацию. Для Й. Анталла у меня было послание М. С. Горбачева с приглашением посетить Советский Союз и при этой оказии подписать новый советско-венгерский договор. Ставился также вопрос о необходимости найти политическое решение по вопросам имущества, которое оставляла в Венгрии наша Южная группа войск.

Й. Анталл, как и чехи, сообщил, что Венгрия не сможет включить в договор статью о неучастии во враждебных друг другу союзах, так как она ограничивала бы венгерский суверенитет. В этих условиях переговоры с венгерским МИД становились бесполезными, и мы ограничились с Д. Мейстером краткой беседой с глазу на глаз.

По возвращении в Москву я узнал, что было совещание МИД ЧСФР, Польши и Венгрии, где было условлено не принимать формулировки наших проектов договоров. Считали, что они могут помещать развитию сотрудничества в этом «треугольнике», а также оказаться обузой в делах с ЕС и НАТО. Не зря меня чехи откровенно предупреждали в Праге, что в Будапешт я еду зря, так как услышу там то же самое, что и от них. Становилось все более ясно, что и Будапешт, и Прага, и Варшава лукавят, утверждая, что не собираются домогаться приема в НАТО. Это подтверждалось и донесениями наших разведслужб.

По возвращении А. А. Бессмертных предложил мне пост первого заместителя министра. Не могу сказать, чтобы меня это очень обрадовало, учитывая общую неразбериху в стране, прибавку в работе, довольно посредственное в тот момент физическое самочувствие. К тому же как отнесутся к этому другие заместители министра с большим, чем у меня, стажем? Почему бы не сделать первым заместителем В. Ф. Петровского? Не обидится ли И. А. Рогачев? Последнее А. А. Бессмертных отверг, сказав, что у других заместителей есть и другие планы. Других же доводов я приводить не стал.

Министр предложил работать на полном взаимном доверии, как он выразился, «рука в руку». Ну что же. Я всегда считал, что подчиненный должен быть абсолютно лоялен к своему непосредственному руководителю, в частности ни в коем случае не лезть через его голову к вышестоящему начальству. Начальник же должен тоже отвечать полной лояльностью своему заместителю.

А. А. Бессмертных я знал много лет. Нам часто приходилось соприкасаться в период моих занятий ядерным разоружением. Вместе писали многие бумаги, иногда возвращались после вечерней работы одной машиной домой. Был, одним словом, неплохой человеческий и деловой контакт, хотя близких личных отношений не было. Трудностей в работе в новой должности я не предвидел, да их в последующие месяцы практически и не возникало.

Записка с предложением о моем назначении ушла в Кабинет министров СССР. 12 мая мне позвонил В. С. Павлов и сказал, что поздравляет и подписывает соответствующее распоряжение.

Я поблагодарил и тут же попытался уговорить нашего премьера поехать с визитом в Румынию. Но из этого у меня ничего не получилось. Положив трубку, подумал, что я все еще малоопытный чиновник. Надо знать, когда и в каком контексте ставить вопросы. Сделаешь это не вовремя и не к месту — только осложнишь себе задачу по проталкиванию важного дела.

17 мая в Москву приезжал болгарский премьер Д. Попов со своими заместителями. От МИД Болгарии был заместитель министра И. Гарвалов. Наряду с хозяйственными делами, разумеется, обсудили и вопрос о новом советско-болгарском договоре со статьей об оказании взаимной помощи. Если бы такой договор состоялся, то это была бы игра на повышение, положение румынского правительства было бы облегчено, наши венгерские, польские и чехословацкие друзья, наверное, стали бы более гибки в поиске формулировок.

Но у болгарской стороны были колебания, она не скрывала, что вопрос этот является предметом острой борьбы мнений и согласования между ведомствами не закончились. Д. Попов ни по каким формулировкам не ангажировался, хотя убежденно высказывался в пользу активного продолжения сотрудничества между Болгарией и СССР по всем линиям. Он произвел впечатление солидного, вдумчивого политика, имеющего твердые взгляды и намерения.

В Софии, судя по всему, шел большой раздрай по поводу будущего внешнеполитического курса страны. Одни рассчитывали получить гарантии безопасности от США и считали, что для этого надо подальше отойти от СССР, другие полагали, что такая линия действий слишком рискованна и может не оправдать себя. Нараставшая в Болгарии внутренняя нестабильность подводила к выводу о том, что заключение договора в ближайшие месяцы вряд ли будет вообще возможно. Если бы такой договор был подписан в летние месяцы, он неизбежно превратился бы в футбольный мяч в игре противоборствующих политических сил. Договору это не пошло бы на пользу. Такие документы, рассчитанные на десятилетия, лучше заключать в обстановке национального консенсуса, а не очищать их потом от комков грязи, брошенной в период предвыборных баталий.

В общем, обе стороны начали склоняться к тому, что вопрос о договоре лучше отложить на период после болгарских выборов, то есть на позднюю осень 1991 года. В этих условиях на передний план стал выдвигаться вопрос о судьбе старого (1948 г.) советско-болгарского договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи. Срок его действия истекал в начале августа, после чего он либо продлевался автоматически на следующие пять лет, либо должен был денонсироваться по истечении одного года.

19 мая 1991 года меня внезапно отправили с начальником Генштаба М. А. Моисеевым в Вашингтон. Было воскресенье. Улетали с Чкаловского аэродрома. Перед отлетом М. А. Моисеев собрал у самолета всю делегацию — и военных, и гражданских ее членов — и напомнил, что глава делегации он, что не потерпит «перетягивания каната» между Генштабом и МИД, не допустит, чтобы дипломаты разбалтывали идеи и задумки военных американцам, как это, мол, не раз бывало раньше. Я был первым заместителем министра, речь явно предназначалась для того, чтобы показать, кто тут хозяин. Я, однако, промолчал, решив про себя, что в таких обстоятельствах не надо мешать М. А. Моисееву действовать так, как он считает правильным. Решится ли он сорвать миссию? Вряд ли. Но если он хочет быть в одиночестве, когда в Вашингтоне ему будут ломать кости, это его дело. В конце концов в вопросе о том, какие танки и БМП и как сокращать, он держатель банка. Может быть, что-то и выторгует.

Раздражение военных, впрочем, было объяснимо. Наш министр договорился с Дж. Бейкером о приезде М. А. Моисеева в США для развязки вопроса о вооружениях бригад береговой обороны, морской пехоты, а также войск, охраняющих наши стратегические ядерные силы. Генштаб выступил против того, чтобы включать эти войска в число сокращаемых, а американцы в ответ грозились заблокировать ратификацию договора о вооруженных силах в Европе и начали саботировать ведение переговоров по СНВ.

На подходе был, как бы «дозревая», еще один скандальный вопрос — биологическое оружие. В январе мы допустили на свои соответствующие объекты американцев, надеясь, что они ответят нам взаимностью. Но взаимности не последовало. Американская сторона после осмотра вывалила нам на стол, что называется, целый мешок разных «озабоченностей» по поводу соблюдения Советским Союзом договора о запрещении биологического оружия, стала добиваться повторного осмотра наших объектов и грозить, что вопрос начнет рассматриваться в конгрессе. С нашей стороны были подготовлены подробные объяснения по поводу «озабоченностей» американских экспертов. Однако в то же время наши специалисты говорили, что для составления объективной картины состояния дел с соблюдением договора советская сторона должна иметь возможность провести, в свою очередь, инспекцию американских объектов. Тогда можно будет сопоставить «озабоченности» с обеих сторон, прийти к объективным выводам, а не пытаться организовывать игру в одни ворота.