В этих условиях наши военные не очень хотели ехать в Вашингтон, чтобы не попадать под неизбежный пресс. Они докладывали, что коль скоро с американской стороны переговоры будет вести заместитель госсекретаря Р. Бартоломью, то пусть и от нас едет заместитель министра иностранных дел. Для него же были заготовлены указания отстаивать прежнюю позицию, то есть программировался безрезультатный исход встречи, либо же очередные «своевольные» действия советских дипломатов, идущих на уступки, не согласованные с военными. Из этого нехитрого замысла однако ничего не получилось, так как президент просто сказал, что к Моисееву надо присовокупить от МИД Квицинского. В таком раскладе Квицинский и его эксперты, разумеется, становились не очень нужны Моисееву, но обратного хода уже не было. Оставалось только сердиться.

20 мая в Вашингтоне прошло в долгих и бесплодных спорах М. А. Моисеева с Р. Бартоломью. Наш начальник Генштаба отстаивал тезис о неправомерности включения в сокращения вооружений морской пехоты, поскольку ВМС были вне мандата переговоров в Вене. Американцы упорно повторяли, что статья 3 договора об ограничении вооруженных сил в Европе говорит о всех вооружениях наземного базирования, независимо от их подчиненности. Наши попытки затеять параллельное обсуждение с американцами вопросов СНВ ни к чему не привели. Американцы разыгрывали свою обычную партию: мы все готовы выслушать и класть все, что вы скажете нового и интересного, в свой карман, но самим нам сказать нечего.

21 мая состоялась довольно резкая беседа с Дж. Бейкером, не приведшая к результату. На всех этих беседах я молчал, хотя выглядело это, вероятно, довольно неприлично.

После беседы с Дж. Бейкером М. А. Моисеев отправился обедать с главой комитета начальников штабов Пауэллом, а потом встречался с министром обороны Чейни. По возвращении он сказал, что, кажется, убедил их в справедливости своей позиции. Звучало это, правда, не очень уверенно.

Начальник Договорно-правового управления Генштаба Ф. И. Лодыгин заметно нервничал и критиковал меня за то, что я не участвую в дискуссии. Я отвечал ему, что мне и не очень-то удобно было бы участвовать после «инструктажа» на аэродроме в Чкаловской. К тому же все происходившее можно было предвидеть еще в Москве. Не Надо было ехать сюда со связанными руками, утвердив в Москве заведомо неосуществимые директивы. Не украшают нас и делающиеся здесь заявления американцам, что у них хорошие переговорщики, а с нашей стороны стола переговоров сидят «чудаки» из МИД, которые умеют делать одни уступки. Американцы за это не заплатят ни одним лишним танком или бронемашиной, а постыдную ситуацию в наших рядах вполне «оценят». Я, кстати, знал, что военные срочно что-то пишут, но ни со мной, ни с послом В. Г. Комплектовым они не советовались. Видимо, по-прежнему действовало указание, что не следует давать дипломатам возможность что-либо «разболтать» вперед главы делегации.

Во второй половине дня мы отправились к президенту Дж. Бушу. Там были Бейкер, Сунуну, Скоукрофт, Гейтс, Бартоломью. Не знаю, где принял М. А. Моисеев свое решение: еще до похода к президенту или увидев всю эту компанию. Мне он сказал, что решился действовать в последний момент. В любом случае альтернатива состояла в том, чтобы или кое в чем уступить, или же взять на себя ответственность за срыв встречи Горбачева с Бушем, неприглашение нашего президента на лондонскую «семерку», отказ нам в предоставлении кредитов на закупки продовольствия (а у нас в тот момент, как говорили, муки было на полтора месяца), скандал на предстоящем совещании министров иностранных дел стран СБСЕ в Берлине. Дела наши были плохи, и генерал Моисеев поднял вверх руки, согласившись со всеми американскими требованиями.

Беседа получилась краткой и конструктивной. Дж. Буш, рассчитывавший после утренней встречи Бейкера с Моисеевым на тяжелый разговор, явно растерялся, услышав то, что вдруг сказал ему М. А. Моисеев. Потом под впечатлением изменения нашей позиции он наговорил много приятных для нас вещей.

Сказал же М. А. Моисеев примерно следующее. В Москве внимательно отнеслись к посланию президента о положении с договором по вооруженным силам в Европе. Нам небезразличен вклад тех, кто создавал этот договор. Не надо считать, что есть конфронтация между политическими и военными руководителями в СССР. Военные верны тому курсу, который проводит М. С. Горбачев. Им дорог климат доверия в отношениях между СССР и США. Если договор, составленный в Вене, будет ратифицирован, то ясно, что советско-американские отношения будут развиваться и дальше в позитивном направлении. Советская делегация прибыла для устранения досадных недоразумений, которые возникли по обычным вооружениям. Мы можем и должны найти компромиссный вариант. У советской стороны есть на этот счет ряд соображений.

Развязку проблемы морской пехоты, заявил М. А. Моисеев, можно найти в рамках тех уровней, которые отведены для СССР договоренностями в Вене. Там, где есть превышение «потолков», наши эксперты готовы найти взаимоприемлемые решения. Открываются тем самым хорошие перспективы для встречи президентов СССР и США, а также для ратификации. Моисеев заявил, что с 17.30 мы готовы приступить к выработке компромисса с Бартоломью.

Дж. Буш приветствовал эти высказывания. Он заявил, что не стремится к тому, чтобы получать уступки от М. С. Горбачева, которого он высоко ценит и уважает. Успех нужен обеим сторонам. Сейчас можно считать, что стороны в принципе договорились. Но он просит все же понять, что очень трудно, имея под договором подпись М. С. Горбачева, получить меньше, чем записано в договоре. Главное, обеспечить ратификацию договора таким, как он есть, или с небольшими дополнительными документами. В данном случае вопрос не в 120 танках, а в том, можно ли доверять советской подписи под договором. При согласовании деталей американская сторона постарается проявить гибкость, но важно, чтобы и в конгрессе, и среди союзников США никто не мог сказать после этого, что подписали соглашение, а потом оказалось, что в нем что-то не так. Надо показать, что подписи Буша и Горбачева что-то все же значат.

Президент подчеркнул, что он готов помочь Советскому Союзу в критический час его истории. Он уже достаточно далеко «высунул голову». Есть люди, которые против этого. Нужно ясное доказательство, что можно идти на американо-советский саммит. Если будет сейчас договоренность между американской и советской стороной, то ее поддержат и другие участники договора.

Затем с 17.30 опять начались переговоры с Бартоломью, которые продолжились с утра 23 мая. М. А. Моисеев дал согласие, чтобы вооружения и морской пехоты вошли в общие и региональные потолки по венским договоренностям. При этом он, однако, стремился сохранить в частях морской пехоты необходимое количество боевых бронированных машин (ББМ). В этих целях надо было бы хоть и ненамного, но все же превысить уровни вооружений на флангах, установленные для боевых частей. Бартоломью на это не соглашался, настаивая на строгом соблюдении уровней. В конце концов американцы выдвинули идею решить вопрос за счет такого переоборудования ББМ, которое позволило бы вывести их из зачета и тем самым решить вопрос без формального нарушения договора. Это был выход из положения.

30 мая А. А. Бессмертных вылетал в Лиссабон для встречи в Дж. Бейкером в связи с «благословлением» договоренности по Анголе. Там вопрос о наших вооружениях в бригадах береговой обороны, морской пехоте и ракетных войсках стратегического назначения был утрясен окончательно на базе специального письма М. А. Моисеева, которое до того было выработано путем напряженных переговоров нашего посла по особым поручениям О. А. Гриневского и главы американской делегации на венских переговорах будущего директора ЦРУ посла Вулси.

19—20 июня проходила встреча министров иностранных дел стран СБСЕ в Берлине. Пожалуй, главным событием этой встречи стало принятие документа о чрезвычайных ситуациях. Впервые был создан механизм, позволяющий любому государству — члену СБСЕ прийти к заключению, что в другом государстве — участнике хельсинкского процесса возникла чрезвычайная ситуация. В этом случае к этому государству можно обратиться за разъяснениями, и если ответ его будет признан неудовлетворительным, то с помощью голосов еще 12 государств созвать заседание так называемых «старших должностных лиц» (то есть «высокопоставленных чиновников МИД») и рассмотреть на нем положение. Решений, правда, принять без согласия затронутого государства нельзя, так как продолжает действовать правило консенсуса. Но, конечно, созыв совещания для затронутого государства означал бы многое. В тот конкретный момент имелась в виду Югославия, но надо было думать и о том, что такое решение может быть применено в случае обострении внутренней обстановки и в Советском Союзе. По настоянию нашего министра в документе о чрезвычайных ситуациях поэтому был специально выделен принцип невмешательства во внутренние дела. Правда, по большому счету на согласованный механизм действий в случае чрезвычайной ситуации это влияло мало.