Со стороны руководства ГДР та же линия осуществлялась, так сказать, в немецкой системе координат. Промышленность республики все больше разворачивалась в сторону Советского Союза. В политическом плане В. Ульбрихт считал своим долгом быть всегда и во всем единым с советскими товарищами. В ГДР с немецкой основательностью учили русский язык, переводили и издавали нашу литературу, записывали чуть ли не все взрослое население в общества германо-советской дружбы. Улицы пестрели призывами сделать дружбу с Советским Союзом делом, «близким сердцу» каждого немца, поясняли, что учиться у Советского Союза значило учиться побеждать.
Но это была внешняя, официальная часть картины отношений между СССР и ГДР, хотя было бы неверно утверждать, что эта часть картины носила как бы нереальный, очковтирательский характер. Конечно, неуклюжие лозунги и призывы всегда и во всем смотреть в рот «старшему брату» многими немцами воспринимались, мягко говоря, скептически. Интеллигенция типа А. Зегерс и С. Хермлина критиковала партийных функционеров за неумение сохранять национальное достоинство и облекать идеи дружбы и союза с СССР в более цивилизованные формы. Люди же попроще говорили, что действует инстинкт угодничества перед победителями, что власти страны по привычке норовят все еще пресмыкаться перед ними.
Поскольку сходные явления отмечались и в Западной Германии, восточные немцы в своей массе рассматривали происходившее как что-то неизбежное в данных исторических условиях. Кому становилось невмоготу, тот уходил на Запад. Против идеи примирения немцев и русских, восстановления хороших и даже дружественных отношений между ними оппонентов было мало. Более того, за годы существования ГДР в этой стране появлялись все новые тысячи и тысячи людей, которые были нашими искренними друзьями и, наверное, останутся такими до конца своей жизни.
С советской стороны картина была во многом неоднозначной. Простой советский гражданин не очень принимал идею дружбы с немцами, ну разве что с оговоркой, что для социалистических немцев надо сделать исключение. Поскольку линия Политбюро ЦК КПСС состояла в том, чтобы всемерно укреплять ГДР и дружить с нею, наши представители, как говорится, вытягивались по стойке «смирно» и брали под козырек.
В России, однако, как известно, сия манера поведения еще отнюдь не означает, что будет осуществляться то, что приказано. Вполне возможно, что, сохраняя позу полного послушания, будут делать все наоборот или в любом случае лишь то, что сами считают целесообразным.
Поэтому, исповедуя на словах одно, многие наши люди, даже специально отобранные для работы в ГДР, поступали в практической жизни иначе. Действовал стойкий «синдром победы», в соответствии с которым считалось, что в ГДР себе можно многое позволить такого, что не потерпели бы в других странах народной демократии. Это проявлялось и на бытовом, и на политическом уровне. Ну и, конечно, всякий наш чиновник, прибывавший на работу в ГДР, считал своим правом и долгом учить своих немецких «подопечных», как им жить и понимать мир. Причем уровень этих поучений и рекомендаций, бывало, не выходил за рамки пересказа «Краткого курса истории ВКП(б)».
Я не говорю, конечно, что это было общим правилом. Как всегда, все зависело от конкретных людей, от их общего уровня развития и подготовки. Причем это касалось обеих сторон. Но высокомерное отношение к представителям ГДР, взгляд на них как на потенциальных злоумышленников или в лучшем случае «неумех», которыми просто необходимо в той или иной форме командовать, был широко распространен среди берлинской колонии служащих различных советских ведомств. Советские дети в Карлсхорсте либо не общались с немецкими детьми вообще, либо, объединившись в стаи, вновь и вновь предлагали немецким ребятам, а они всегда были в меньшинстве, «сыграть в войну», чтобы в очередной раз поколотить немцев. Должен сказать, что у наших родителей это отрицательной реакции не вызывало, скорее наоборот.
Меня, помню, этот настрой сильно озадачивал. Сначала я думал, что, может быть, эта «суровость и бдительность» в отношении немцев ГДР шла сверху. Однако вскоре я мог убедиться в том, что это не политическая линия, а, скорее, прочно укрепившаяся болезнь советского чванства, замешанного на нехватке общей культуры, чувстве вседозволенности и безнаказанности. Однажды по молодости лет я сцепился в посольском автобусе по пути на работу с одним из «зрелых» товарищей из объединенного парткома, доказывая ему, что в ГДР должны работать не бывшие директора металлообрабатывающих заводов, по слогам читающие по-немецки даже после окончания Высшей дипломатической школы, а люди, которые все же представляют себе, что имеют дело с европейским народом, который дал миру величайших представителей на всех направлениях человеческой культуры и цивилизации. Если немец воспринимает нескладное бормотание такого нашего дипломата-директора как руководство к действию, то он либо неискренен с нами, либо сам находится на том же уровне, что и его «старший друг», и от их совместной «политической деятельности» по серости и дурости может быть только вред для авторитета Советского Союза и ГДР. В автобусе народ отнесся к моим высказываниям сдержанно, а вскоре начался разговор по посольству, что надо усилить воспитательную работу с молодыми сотрудниками. Есть у них склонность к зазнайству, непонимание значения опыта партийной и советской работы старших товарищей.
Мой наставник П. Г. Бушманов сказал мне по этому поводу, что надо знать, что и кому говорить. «Чего ты ему доказываешь, что таких, как он, отсюда давно гнать надо? Думаешь, он тебя поддержит? Он сам такой. А таких, как он, здесь добрая половина».
Однако жизнь шла своим чередом, менялся состав посольства, менялись и методы работы. Сослуживцы — старшие выпускники МИМО — рассказывали, что прогресс за прошедшие несколько лет был разительный. Один из них начинал службу переводчиком в нашей военной комендатуре во Франкфурте-на-Одере. И вот в один из дней к нему в комендатуру на прием пришел немец, который положил на стол расписку какого-то командира роты или батальона, конфисковавшего для нужд Советской Армии в 1945 или 1946 году у этого немца мотоцикл. Разумеется, при этом было обещано, что после войны будет выплачена компенсация. Немец, ссылаясь на договор об отношениях с ГДР 1955 года и наши заявления о предоставлении ГДР полного суверенитета, считал, что пришло время получить причитающуюся ему компенсацию.
Наш выпускник отправился докладывать дело военному коменданту. Вроде бы немец был прав. Что делать? На этот вопрос комендант среагировал просто: вызвал дежурный караул и приказал посадить немца в подвал комендатуры. На недоуменный вопрос дипломата, за что немца арестовывать и по какому праву, комендант реагировал репликой: «Да ни за что! Я его до утра в подвале продержу, а потом выпущу, и он еще от всего сердца меня благодарить будет и больше никогда со своей распиской сюда не придет. И чему вас только в ваших институтах учат?!»
В 1959 году немецких посетителей в подвал, наверное, больше нигде не сажали. Но когда я начинал работать, нередко картина все же была следующая. Какой-либо из наших не очень сведущих в языке работников и попавший впервые в своей жизни на дипломатическую службу собирался в командировку по республике для ознакомления с положением дел на местах, скажем, в либерально-демократической партии. Перед отъездом он составлял перечень вопросов, которые хотел выяснить, и с помощью других сотрудников потел, переводя эти вопросы на немецкий язык. «Беседа» с местными представителями ЛДПГ затем строилась по схеме: «Дорогой коллега, у меня к вам есть несколько вопросов. Вопрос 1. Ага, спасибо. Теперь вопрос 2 и т. д.». Случалось, что ответы собеседника наш товарищ не вполне понимал. На этот случай считалось полезным повторять вопрос вновь и вновь, заставляя собеседника объяснять положение дел все более простыми словами. Некоторые даже считали такую тактику особенно хитрой: стараясь втолковать советскому другу суть дела, немец авось да и сболтнет чего-либо лишнего. Во всяком случае он будет стараться, так как прогневить представителя советского посольства местный функционер в любом случае вряд ли решится.