Тем временем к моей особе стало проявлять интерес руководство посольства. На новогодний прием 1959 года к В. Ульбрихту посол М. Г. Первухин взял в качестве переводчика меня. Затем меня послали переводчиком со свитой Н. С. Хрущева, приехавшего с визитом в ГДР. Бушманов дал мне понять, что, возможно, меня возьмут на работу в посольство на должность старшего переводчика.

Я воспринял это с радостью. В Москве мы с женой не имели постоянной прописки. Инга ждала ребенка. Жить дальше в одной комнате с бабушкой было бы очень сложно.

В тот момент от моего трудоустройства зависело многое. Выехать в ГДР со всех точек зрения было предпочтительным вариантом: это — поступление на службу в МИД СССР, это — решение на ряд лет жилищной проблемы, это приличная зарплата, это, наконец, более или менее знакомый коллектив и круг обязанностей.

Побыв с В. Н. Поповым на практике в консульстве в Ростоке, где нами командовал ставший впоследствии ректором Института международных отношений А. И. Степанов, мы совершили затем всей группой большую ознакомительную поездку по ГДР. Это был заключительный этап нашей практики. Нам дали старенький автобус, шофера-немца, сопровождающего дипломата и отпустили на волю недели на две. За это время мы объехали и осмотрели всю ГДР. Денег у нас не было, поэтому ночевали мы обычно в наших воинских гарнизонах — где в казармах, где в офицерских гостиницах, кормились в домах офицеров, заправлялись «военным» бензином. Но посмотрели мы в ГДР за эти дни очень многое — от Штуббенкаммер на Рюгене до Саксонской Швейцарии, от Франкфурта-на-Одере до знаменитой деревни Ширке и Брокена в Гарце, куда слетаются ведьмы на Вальпургиеву ночь. Во всяком случае, работая затем в течение 6 лет в ГДР, я таких поездок больше совершить не мог.

В конце апреля мы закончили практику и возвратились в Москву. Диплом у меня был защищен еще до отъезда на практику. — Госэкзамены были быстро сданы. Получен диплом с отличием. Вернулась из роддома Инга с маленьким и очень шумным человечком — нашей дочкой Леной. 15 августа 1959 года я отправился в ГДР. Несколькими неделями позже прилетела жена с дочерью. Началась моя дипломатическая служба.

Свою работу в нашем берлинском посольстве я начал с должности старшего переводчика. Мои обязанности были довольно просты и немногочисленны. По сути дела, я выступал в роли помощника советника-посланника посольства, которым был в то время В. И. Кочемасов. Впрочем, его очень скоро сменил А. И. Горчаков, бывший секретарь МГК КПСС, некоторое время работавший затем в МИД СССР на должности заведующего 4-м Европейским отделом, который курировал Польшу и Чехословакию.

Кочемасов уехал в Москву заместителем заведующего 3-м Европейским отделом, ведавшим Германией и Австрией. Но долго он на этом посту не задержался и вскоре стал заместителем Председателя Совета Министров РСФСР. Он вернулся в Берлин нашим послом на закате ГДР, когда я стал послом в Бонне. Мы много раз договаривались встретиться и обсудить тревожную ситуацию, но обстоятельства сложились так, что эта встреча не состоялась.

Начав работу в приемной В. И. Кочемасова, я поначалу чувствовал себя довольно неуютно. В последние школьные, а затем институтские годы я привык трудиться по десять и более часов в день. Здесь же буквально маялся от безделья. Когда советник-посланник выезжал на беседы с высокопоставленными функционерами ГДР, я сопровождал его и делал затем записи бесед. Но таких встреч было не так уж и много.

Кроме того, в мои обязанности входило поддерживать связи с берлинской конторой кинопроката и подбирать фильмы для еженедельного показа сотрудникам посольства по принципу: смотрите, чтобы знать эту часть культурной жизни ГДР, а заодно совершенствуйте свой немецкий язык. Работа эта была неблагодарной. Хороших фильмов студия «ДЕФА» производила мало, а более половины сотрудников посольства немецкий знали средне и фильмы смотрели с трудом. Ворчанье всех недовольных направлялось обычно в мой адрес, как самого младшего по чину.

Третьей моей обязанностью была подписка посольства на газеты — и газеты ГДР, и западные издания, а также приобретение книг для посольства и Москвы. В основном это была техническая работа, которая текла по накатанному моими предшественниками руслу. Но определенного времени и настойчивости она требовала.

Была у меня, правда, и четвертая, более интересная обязанность. Я должен был обрабатывать письма немецких граждан, касавшиеся различного рода конфликтов с Группой советских войск в ГДР. Было немало конфликтных случаев, так сказать, единичного свойства, которые после соответствующего вмешательства и политического воздействия на командование ГСВГ быстро решались ко взаимному удовлетворению сторон. Однако были и «хронические болезни».

Одна из них — проблема внебрачных детей, появлявшихся в результате сожительства наших солдат и офицеров с немецкими гражданками. По договору о временном пребывании наших войск в ГДР 1957 года вопросы гражданско-правового характера, возникавшие между служащими наших войск и гражданами ГДР, должны были решаться по закону ГДР. Согласно немецкому закону доказательство факта сожительства матери ребенка с его отцом в момент зачатия являлось достаточным основанием для признания отцовства и позволяло ставить вопрос о выплате гражданке ГДР алиментов нашим военнослужащим. Так и решали во многих случаях суды ГДР.

Наши же юридические органы, несмотря на подписанный с ГДР договор, упорно применяли советский закон: если не был зарегистрирован брак, то и алиментные претензии не принимались. Чтобы избавить себя от излишней головной боли и соблюсти «интересы безопасности», военное начальство немедленно откомандировывало из ГДР любого военнослужащего, замеченного в «неслужебных» связях с местными гражданками и тем более, если оказывалось, что они стали отцами своих немецких детей. А там — ищи бедная немка ветра в поле по всему великому Советскому Союзу. Папы просто исчезали.

Выглядело все это достаточно некрасиво, особенно на фоне той настойчивости, с которой мы в те годы внушали всем, и прежде всего своим собственным официальным представителям всех рангов, что ГДР больше не является оккупационной зоной, что это суверенное государство и вести себя в отношениях с ним подобает соответственно. По поводу «алиментной темы» на основании многочисленных жалоб немецких граждан посольство направляло командованию ГСВГ немало «строгих» писем, которые я и сочинял. Эффект, правда, был слабый. Пару раз, однако, удалось заставить выполнять наши договорные обязательства и начать взыскание алиментов. Но это были, скорее, исключения из общего, не украшавшего нас правила.

В целом вся ситуация в наших отношениях с ГДР была в чем-то шизофренична. Цель укрепления ГДР и ее международного признания была одним из приоритетных направлений всей нашей внешней политики, по крайней мере в Европе. В этом виделся главный рычаг консолидации выгодных Советскому Союзу итогов второй мировой войны, закрепления результатов так дорого доставшейся победы. Наши политические деятели неустанно требовали от Запада признать незыблемость итогов войны, а следовательно, и существование первого в истории немецкого государства рабочих и крестьян. В конце концов эта цель стояла и за знаменитой инициативой Н. С. Хрущева превратить Западный Берлин в вольный город и заставить три державы подписать германский мирный договор. Берлинское наступление Хрущева вполне могло подвести нас к грани крупного международного конфликта, но СССР, казалось, сознательно шел на это ради окончательного решения германского вопроса в нашем смысле. Мы «вколачивали» в ГДР огромные средства, чтобы поддерживать «на плаву» это не очень-то в те годы жизнеспособное, лишенное всяких природных ресурсов государство. С ГДР мы подписывали уникальные по своему объему торгово-экономические соглашения, добивались с ней самого тесного кооперирования в промышленности, науке, культуре и других областях. В общем, мы ГДР в те годы занимались самым активным образом, пестуя ее как малого ребенка.