Изучение же четырехсторонних документов послевоенного периода, хранившихся в пресловутом «железном шкафу», показывало, что имеется почти неограниченное количество возможностей с полным юридическим основанием теснить три державы, все более ограничивать расширение позиций ФРГ в Западном Берлине, вводить одну за одной меры, которые, с одной стороны, заставляли бы Запад двигаться в направлении международно-правового признания ГДР, а с другой — к выработке международного соглашения, которое позволило бы на длительный период нормализовать обстановку вокруг Западного Берлина, не отдав его ФРГ.
Так, например, по четырехсторонним решениям полицейский контроль на коммуникациях в Западном Берлине был прерогативой Советского Союза, а передвижение населения между оккупационными зонами требовало согласия властей этих земель. Следовательно, на коммуникациях мог быть введен визовый режим для западных немцев и западноберлинцев, причем у трех держав не было бы формальных оснований оспаривать эту меру. Они могли, конечно, сказать, что на это не имеет права ГДР, но вопрос решался в этом случае простой предупредительной мерой: перед введением визового режима достаточно было обменяться соответствующими нотами между СССР и ГДР, и получалось, что восточные немцы действуют как бы с нашего согласия или по нашему поручению.
Добившись установления визового порядка для использования коммуникаций, больше не надо было произвольно включать «красный светофор», ссылаясь на какие-либо маневры наших войск или войск ГДР. Достаточно было просто отказывать в выдаче транзитной визы депутату бундестага, который ехал на какое-либо заранее объявленное заседание комитета или фракции в Западном Берлине. По международным правилам отказ в визе не обязательно должен мотивироваться.
В оккупированном Западном Берлине должны были по-прежнему действовать законы о запрещении военного производства, военного строительства, военно-прикладных исследований. Списки ограничений в этих законах были чрезвычайно широки и, разумеется, в Западном Берлине давно не соблюдались. Потребовав выполнения этих законов, мы вместе с ГДР получали юридическую основу для контроля за грузопотоками между Западным Берлином и ФРГ, а также для преследования нарушителей законов. И в этом случае трем державам и ФРГ деваться было некуда, так как возить все воздухом было бы просто невозможно, исходя из объемов экономических связей между Западным Берлином и Западной Германией.
Более того, в соответствии с союзническими решениями для немецких перевозок между зонами должны были использоваться прежде всего водные коммуникации, лишь самое необходимое могло следовать по шоссе и железным дорогам. При желании можно было использовать и этот момент, сославшись на то, что железные дороги и шоссе ГДР загружены ее собственными транспортными средствами, и западным немцам впредь лучше плавать на баржах по каналам.
Не все радужно выглядело для Запада и применительно к воздушному сообщению. Там прочно уверовали, что использовать воздушные коридоры для полетов в Западный Берлин — это одно удовольствие, причем русские ничего не смогут сделать реального для изменения этого порядка. Однако четырехсторонние решения по воздушным коридорам в Германии устанавливали для самолетов четырех наций «полную свободу действий» в этих коридорах. Коридоры были созданы отнюдь не между Берлином и Франкфуртом, Берлином и Мюнхеном или Берлином и Гамбургом, а вели вплоть до границ соответствующих зон. Следовательно, наши самолеты могли начать полеты в этих коридорах, просто известив союзнический Берлинский центр воздушной безопасности о времени полета и типе самолета и не спрашивая у ФРГ и трех держав никакого разрешения. Именно так поступали три державы по отношению к нам в Берлинском центре.
Правда, нашим самолетам не дали бы посадки на западногерманских аэродромах, но кто мог гарантировать, что, дойдя до французской границы, мы не получили бы в конце концов право воздушного транзита через французскую территорию. На первое время мы, правда, не рассчитывали на такое согласие французов, поэтому первый полет должен был совершить самолет нашей военно-морской авиации, пройдя от Берлина на Гамбург с выходом в открытое море и далее продолжить движение на Мурманск. Кстати, министры иностранных дел и обороны были согласны с этой операцией, ее задержал осторожный Ю. В. Андропов.
В общем, в итоге этой работы, которая продолжалась несколько месяцев, сначала родилась большая справка об имеющихся у нас в свете четырехсторонних соглашений и решений возможностях. Внимательно прочитав ее, В. М. Фалин довольно хмыкнул и сказал: «Говорил же я всем, что если хорошо покопать, то толк будет». После этого он поручил разработать уже конкретную программу мер для доклада министру и последующего обсуждения с руководством ГДР.
Такую программу мер мы быстро составили и отправились с ней к В. С. Семенову. Он читал ее с большим интересом и видимым удовольствием. Кое-где он вносил поправки, стремясь уменьшить остроту возможной конфронтации по тому или иному вопросу, приговаривая, что в Берлине лучше переосторожничать, чем довести дело до взрыва.
С этими поправками Семенов, Фалин и я понесли бумагу А. А. Громыко. Он долго читал ее и вдруг разозлился. «Чертовщину какую-то написали, все алгебра, загадки, никуда не годится», — сказал он Семенову. Тот начал возражать. Постепенно Громыко смягчился и сказал, что он, по сути дела, возражений не имеет, но весь документ надо переписать так, чтобы и ребенку было понятно. «Если я не понимаю, — заметил он, — то кто вас в Политбюро с вашим планом поймет?»
Выйдя от Громыко, Семенов довольно улыбался. «Все в порядке, — подытожил он. — Не расстраивайтесь. Министр наш германские дела не очень знает, поэтому и ругается. Но он прав, что надо все в записке в ЦК хорошенько разжевать».
План наш в итоге сработал. В комментарии к изданному правительством ФРГ четырехстороннему соглашению можно найти строки о том, что начатая Советским Союзом и ГДР система мер в отношении Западного Берлина, не оставляя возможности для эффективного противодействия, вела к последовательному ухудшению позиций трех держав и ФРГ, что вынуждало поскорее начать переговоры с целью выработки соглашения.
По настоянию Фалина и при активной поддержке Семенова министр дал согласие на мое назначение заместителем заведующего 3-м Европейским отделом. Мне не было в тот момент и 33 лет — случай для тогдашнего МИД СССР экстраординарный. Но Семенов проявил здесь упорство. Он повторял, что, если человек молод и неопытен, но хочет работать и имеет к тому способности, его надо двигать вперед. «Ты, — говорил он, — потаскай эту ношу, поучись, авось из тебя что-то и выйдет. А если человека вовремя не выдвинуть, «передержать», то он, глядишь, потом и работать не захочет или будет работать вполсилы».
Между тем с правительством В. Брандта у нас завязывался все более тесный и доверительный контакт. Тогдашний руководитель ведомства федерального канцлера Э. Бар действовал смело, напористо и решительно. Он не только имел интересные предложения, но и проявлял себя как отличный знаток нашей психологии, «придворной» кремлевской кухни.
У нас любили тайную дипломатию до самозабвения, с великой охотой организовывали всякого рода «доверительные каналы» с выходом на руководителей иностранных государств. В качестве гонцов, обслуживавших эти каналы, работали высокопоставленные представители КГБ либо специально выделенные для этих целей дипломаты из центрального аппарата. По этим каналам поступало много интересного. Но в целом полезность этой системы всегда вызывала у меня большие сомнения: наши послы в крупных странах не знали, что творится у них за спиной и теряли уверенность в своих действиях, другая же сторона, если она была достаточно сообразительна, могла «скармливать» по доверительным каналам нам любую направленную информацию, будучи на все сто процентов уверенной, что эта информация будет непременно положена на стол высшему кремлевскому руководству. Гонец, работавший в «специальном канале», почти никогда не оспаривал того, что ему сообщали для Москвы, хотя бы из одной боязни не понравиться своему высокому «источнику», который всегда мог поставить вопрос о его замене.