Бар все это знал или чувствовал и виртуозно использовал в политической игре. Иногда его даже подозревали и свои, и союзники в том, что в «чрезмерной дружбе» с Москвой не все чисто. Он, конечно, мог рискнуть, пойти на неординарные шаги. Но я, пожалуй, не знал ни одного другого немецкого дипломата, который с таким искусством реализовывал бы главное правило любой дипломатической операции — заставить другую сторону поверить в то, что удовлетворение ваших интересов отвечает ее собственным интересам. Убежденный сторонник единства немецкой нации, выхода Германии на самостоятельную роль в Европе и мире, Бар не только блестяще владел искусством политической интриги, но и далеко смотрел в стратегическом плане.
Доверительные контакты с Баром начались задолго до заключения Московского договора. В их развитие в феврале, марте и мае 1970 года он приезжал в Москву и вел длительные переговоры с А. А. Громыко, в ходе которых готовились и текст Московского договора, и так называемая «Бумага Бара», охватывавшая все вопросы, которым не находилось места в самом договоре, но которые должны были стать частью единого пакета общего урегулирования. Этот документ имел статус заявления о намерениях, но по своему содержанию был, пожалуй, не менее важен, чем договор.
Во все более тесный деловой и личный контакт с Баром в этот период входил В. М. Фалин. Я мог наблюдать за происходившим, правда, лишь со стороны, ввиду чрезвычайной секретности, которой были окутаны переговоры. Московский договор по своему тексту получался не совсем таким, каким его хотел бы видеть А. А. Громыко. В нем с самого начала проглядывало намерение немецкой стороны записать такие формулировки, которые позволили бы и после заключения договора говорить о неизменности прежней правовой позиции ФРГ в вопросе о Германии и Берлине, по крайней мере в ее основных, принципиальных положениях. На передний план выпячивалось, например, положение о взаимном отказе от применения силы, как будто ФРГ к 1970 году всерьез могла представить себе возможность применения силы в отношении Советского Союза. Тезис же о незыблемости границ в послевоенной Европе, включая границу по Одеру — Нейсе, ставился в контекст именно неприменения силы. Таким образом заранее закладывались подходы к включенному затем в хельсинкский Заключительный акт положению о возможности изменения границ мирным путем. Соответственно немецкий текст договора говорил не о незыблемости границ, а лишь об их «ненарушении», что затем для советской публики было, с согласия Бара, упрятано в русском альтернате договора за термином «нерушимость», что не одно и то же.
Разумеется, широко обсуждать такие неприятные особенности подготавливаемых исторических документов было не очень с руки. Они вызывали вопросы в собственном коллективе, а могли вызвать сомнения и еще где-нибудь. Кроме того, деталями переговоров с Баром пристально интересовались США, Англия и Франция. В Вашингтоне многим не нравилось, что Брандт взял столь быстрый темп в делах с Москвой. Ему там, конечно, доверяли, так как он прошел в своей жизни суровые экзамены на верность США и Западу, но все же американцам, видимо, представлялось чем-то по меньшей мере непривычным то, что западные немцы теперь разговаривают с Москвой не только не через них, но и без них. Примерно такое же настороженное отношение было и в Лондоне. Французы же были недовольны и чрезмерной самостоятельностью немцев, и попыткой Бонна выступить конкурентом Франции по развитию активных, «преференциальных» отношений с Советским Союзом, установленных не так давно де Голлем. Все это еще больше сгущало атмосферу таинственности вокруг переговоров с Баром и контактов с ним вообще.
Поскольку Громыко проявлял неуступчивость, Бар устраивал регулярные истерики по этому поводу Фалину. Думается, в этой обстановке с помощью КГБ Фалин постепенно получил доступ к уху Брежнева, через которого можно было влиять на упрямого министра, а заодно и получать одобрение тех или иных выработанных «под столом» с Баром формулировок. В те дни В. М. Фалин несколько раз говорил: если не сдерживать министра, он может своей жесткой позицией завести переговоры в тупик.
Особенно напряженной стала обстановка в тот момент, когда Бар начал настойчиво «впихивать» в текст оговорку о том, что договор не закрывает путь к воссоединению Германии. Громыко сопротивлялся яростно. В конце концов после того, как министр отверг все варианты юридически обязывающего оформления этой оговорки (включение в текст договора, направление нам письма федерального правительства в связи с подписанием договора, официальное заявление при подписании договора), его уговорили на такой шаг: в день подписания договора посольство ФРГ в Москве сдает в экспедицию МИД СССР вербальную ноту на тему о германском единстве и получает от служащего экспедиции обычную расписку в приеме пакета. Министр, однако, строго объявил Фалину и другим участникам совещания по этому вопросу, что такая нота ФРГ никак к Московскому договору не будет привязана юридически. В экспедицию МИД СССР ежедневно поступают десятки и сотни различных нот посольств, излагающих точку зрения тех или иных государств на какую-либо проблему, и прием таких нот советскую сторону ровно ни к чему не обязывает. Так, говорил министр, мы будем относиться и к так называемому «письму о германском единстве». Нас связывают только положения договора, который будет подписан 12 августа 1970 года.
Когда министр хотел уговорить себя, что он все же не поступился своей позицией, он нередко прибегал к подобным уловкам. Так он поступал несколько раз и при выработке четырехстороннего соглашения. Только обычно это мало что давало для реальной политики после подписания документа. В случае с письмом о германском единстве наша позиция была изначально дырявой: текст письма Бар вырабатывал вместе с Фалиным, и отрицать этого мы не могли. Ежели же мы с самого начала не хотели получать этого письма, то зачем было разрешать Фалину участвовать в его составлении и согласовывать с Баром процедуру его передачи?
Вся эта страусиная политика немедленно вылезла наружу, как только началась ратификация Московского договора. При докладе на заседании комиссий по иностранным делам Совета Союза и Совета Национальностей А. А. Громыко на вопрос одного из депутатов по поводу письма о немецком единстве дал ответ, что оно нас ни к чему не обязывает.
Затем события развивались так. При обсуждении в бундестаге возник вопрос: было ли доведено до сведения Верховного Совета СССР письмо о немецком единстве? Бундестаг получил на это от нас официальный утвердительный ответ. Но Бар вместе с МИД ФРГ на этом не успокоился. Он попросил передать для сведения депутатов официальную стенограмму рассмотрения Московского договора комиссиями Верховного Совета СССР. Если бы в этой стенограмме присутствовало заявление А. А. Громыко о том, что письмо о немецком единстве нас ни к чему не обязывает, то Фалин предрекал неизбежный скандал.
А. А. Громыко в конце концов дал согласие исключить из стенограммы свое заявление и считать, что его как бы и вовсе не было.
Помню хорошо тот день, когда закончились переговоры с ФРГ и был назначен приезд в Москву делегации ФРГ для подписания Московского договора.
А. А. Громыко созвал широкое заседание коллегии. Был он в приподнятом настроении. Сообщил о завершении работы, подробно, статью за статьей, проанализировал и договор, и заявление о намерениях и сделал вывод, что ФРГ уступила нам практически по всем пунктам. Мы же ей «ничего не дали», есть, конечно, мелкие огрехи, которые западные немцы попробуют толковать на свой лад, но ничего у них из этого не получится. Главное же заключается в том, что ФРГ признала, наконец, окончательный характер границ в послевоенной Европе, включая границу между ГДР и ФРГ по Эльбе и линию Одер — Нейсе. Немецкий реваншизм «загнан в гроб», на который «поставлена крышка». Наши последующие шаги должны состоять в том, чтобы привинтить эту крышку как можно крепче. Московский договор пропахал глубокую борозду в центре Европы и тем самым открыл новые горизонты строительства европейской безопасности и сотрудничества с ФРГ. Этот тезис А. А. Громыко неоднократно развивал затем в своих публичных выступлениях. Особенно ему нравилось повторять его на торжественных обедах в честь Геншера.