Я твердо ответил ему, что, если они с 15 ноября начнут завоз своих новых ракет в Европу, переговоров больше не будет. Из этого надо исходить.

В конце концов Нитце согласился еще раз доложить ситуацию в Вашингтоне в том смысле, что для нас центральными являются по-прежнему два вопроса: неразмещение американских ракет и учет вооружений Англии и Франции. Он, однако, довольно искренне, на мой взгляд, жаловался, что в Вашингтоне сложилась странная обстановка. В прежние годы всегда было ясно, кто в конце концов определяет политику. Особенно хорошо было при Ачесоне — договорился с ним и считай, что согласие президента и всех инстанций у тебя в кармане. Теперь, ворчал Нитце, ничего не поймешь. Все друг друга боятся, трепещут от одной мысли о договоренности с СССР. Он, прежде чем выдвигать какие-либо предложения, старается по отдельности договориться со всеми заинтересованными ведомствами. Кажется, все согласовано. Как только, однако, все ведомства собираются на совместное совещание, все идет кувырком. Президент сразу же пугается. Во все детали он вникать не хочет, да и не может, в результате решение либо откладывается, либо вообще отвергается.

К 19 сентября кампания по поводу корейского самолета пошла на убыль. Мы вновь встретились с Нитце один на один в «La Reserve». Он опять уходит от ответа на вопрос, что ему ответили из Вашингтона. Тон, правда, у- него стал еще более агрессивный. Он начал говорить, что с нами вообще трудно иметь дело. Я его убедил этим летом, что Советский Союз ни за что не пойдет на уничтожение своих новых ракет, о чем он и доложил в Вашингтон. Не прошло и двух месяцев, как Андропов дал согласие на их уничтожение. В результате он выглядит в Вашингтоне теперь дураком. Еще хуже было с «лесной прогулкой». Он признает, что с нашей стороны это была «marvellous operation» (то есть блестящая операция). Мы все у него выведали и ничего не дали взамен. Опять он попался на удочку. Это и заставляет его теперь соответствующим образом относиться к тому, что говорится ему с нашей стороны.

Я сильно разозлился, тем более что в чем-то Нитце был, конечно, прав. У нашей внешней политики был I один сокрушающий недостаток: мы очень легко заявляем, что никогда и ни при каких обстоятельствах I чего-либо не потерпим, не допустим и т. д., а затем преспокойно и терпим, и допускаем. Сколько раз это с нами случалось, и мы никогда ничему на этом не научились. Слово государства и его представителей для нас зачастую ничто. Всякий раз думаем, что, действуя таким образом, мы подставляем лишь того человека, который делал соответствующее заявление, а на самом деле подставляем авторитет своей державы. Нам не верят и правильно делают. Если поднял руку, так бей. А если бить не можешь или не собираешься, то и руками не дергай.

Но у нас всегда как на деревенских посиделках. «Давайте, — говорил С. Ф. Ахромеев на заседаниях «пятерки», — теперь скажем, что надо увеличить число оперативно-тактических ракет в Европе». «Как же так, — возражал я, — только что в соответствии с директивами, одобренными Политбюро, я заявлял, что не должно быть их увеличения, что их надо заморозить». «Ну, ведь надо их все равно увеличивать, — равнодушно возражал маршал. — Тогда об этом нельзя было говорить, а сейчас нужно сказать. Сегодня скажете «да», а завтра скажете «нет». Мало ли чего вы там заявляете, вы не Брежнев».

Я, конечно, не был Брежневым, но при таком подходе к делу в конце концов переставали верить в серьезность не только заявлений Квицинского или Ахромеева, но и Брежнева, и Андропова, и других наших лидеров, сколько бы они ни делали вид, что изрекают непогрешимые истины и излагают непоколебимые позиции. После того как мы приняли при Горбачеве американский нулевой вариант по евроракетам, западногерманские социал-демократы, поверившие нам в абсолютную неприемлемость этого варианта с точки зрения безопасности СССР и затвердившие эту позицию на своих партийных съездах, сказали мне напрямик, что больше в вопросах разоружения они в окончательность ни одной из наших позиций никогда не поверят. Будут жить только своим умом и своими оценками. И были, конечно, абсолютно правы.

Но в разговоре в тот день с Нитце мне не оставалось ничего иного, как перейти в наступление. Мы никогда «лесную прогулку» против них не использовали. Это они вопреки нашей с ним договоренности все растрезвонили в печати и стали катить бочку на нас.

Нитце стал извиняться. Это, мол, проделки его недругов в Вашингтоне. А президенту он доложил «лесной вариант», выдав его за совместный, потому что не знал, что я за человек. Ситуация была опасной, и он предпочел лучше довериться своему начальству, чем положиться на мою порядочность.

Вот и теперь «дед» на всякий случай предупредил меня, что если бы мы вздумали как-то использовать наши летние разговоры с ним о возможности неразмещения американских ракет или о скрытой компенсации за Англию и Францию, то он всегда сумеет отвертеться и сказать, что это было недоразумение. Под неразмещением ракет он мог иметь в виду «нулевой» вариант Рейгана, а под зачетом вооружений Англии и Франции что-то похожее на «лесную прогулку», то есть эквивалент англо-французским вооружениям мы получили бы за счет СС-20 в Азии, а не в Европе. И вообще он не хочет больше рисковать и уступать нам в то время, как с нашей стороны встречных уступок мало.

В общем, партнер у меня был не подарок. Он был готов сплясать на любой свадьбе. Получится договоренность, он будет герой, а если Рейган решится сорвать ее, то он опять же будет героем, как твердокаменный рейгановец. Его принцип — успех любым способом.

По ходу беседы стало ясно, что у Нитце есть новые предложения, поступившие из Вашингтона. Он их вот-вот должен был внести.

21 сентября Нитце попросил меня подъехать к нему в «Botanic Building» к 18 часам. Он ждал меня внизу у двери. Мы отправились к нему в кабинет. Было видно, что вся делегация США лихорадочно работает, сидя по кабинетам. Бездельничал один Кляйн, возложивший ноги на стол и рассматривавший какой-то журнал.

Нитце объявил, что завтра они внесут «крупные, важные предложения, направленные на преодоление тупика на переговорах».

Во-первых, США готовы рассмотреть возможность установления равных, поддающихся контролю пределов на конкретные типы самолетов (американских и советских), но только наземного базирования и с радиусом, сопоставимым с дальностью средних ракет. Пределы эти не должны, однако, влечь за собой снижение способностей НАТО по обычным вооружениям.

Пара уточняющих вопросов с моей стороны окончательно прояснила дело. Все американские самолеты, базирующиеся на авианосцах, не подлежат ограничениям. С помощью формулировки о радиусах, сопоставимых с дальностью средних ракет, из сокращений изымаются все самолеты F-4, то есть основная часть американской авиации в Европе. Значит, речь шла об ограничениях только самолетов F-111. Сокращений и здесь особых ждать не приходилось, так как они тоже, наверное, вносили «вклад» в обычную оборону НАТО.

Во-вторых, в контексте пределов, предусматривающих право иметь равные уровни по боеголовкам американских и советских средних ракет на глобальной основе, США были бы готовы не противопоставлять всему количеству советских ракет средней дальности развертывание американских ядерных ракет промежуточной дальности с большей дальностью в Европе.

Тут нужен был только один вопрос: «Значит, будете все же размещать свои ракеты в Европе?» Нитце ответил утвердительно.

В-третьих, США были готовы соответствующим образом распределить сокращения ракет «Першинг-2» и крылатых ракет наземного базирования по сравнению с запланированными уровнями в случае достижения соглашения, предусматривающего для США и СССР равные уровни по боеголовкам ядерных ракет средней дальности.

Я спросил Нитце, что значит «распределить». На что получил спокойный ответ, что в рамках общего уровня, скажем, в 450 боеголовок, США могут развернуть и 450 «Першинг-2». «Дед» явно хамил. Тогда я ему ткнул пальцем в его же текст, где говорилось не об «общем уровне», а о «планируемых уровнях», то есть о 108 «Першинг-2» и 464 крылатых ракетах.