— Этого не бойся, — уже серьезно замечает Макар. — В бою выскочек не бывает.

Снег, мокрый, липкий, в обед перешел в дождь — мелкий, по-осеннему холодный. В промокших шинелях на холодном железе сидеть совсем неуютно. Уже и вечереет, а дождь не утихает.

Открылась крышка башни. Из люка почти до пояса высунулся старшина Марченко.

— Что, архаровцы, наверное, совсем застыли? — показывает белые красивые зубы.

— Да, почти, — откликается Губа. — Если с таким ветерком будете жать до Каменца, то мы вас скоро не догоним…

— Ну, этого не произойдет, — ныряет Марченко в люк и через мгновение протягивает нам флягу. — Полная. Причащайтесь, только смотрите, чтобы не уснули! — Понизив голос и чуть наклонившись к нам, добавляет: — Только что комбриг по рации приказал: никаких разговоров на башне, никакого движения, полная световая маскировка.

— А если приспичит? — интересуется Губа.

— У тебя же сапоги просторные, — гудит Макар. — Воспользуйся ими. Теплее будет…

— Стоим около Оринина, — продолжает Марченко. — Разведка докладывает, что здесь до черта немчуры… Нам сейчас ну совсем невыгодно вступать в бой. Отсюда до Каменца — раз плюнуть, так зачем же себя заранее обнаруживать? А нужно тихонько пробраться, по-партизански, неожиданно. Ну, а потом будет видно…

Уже совсем стемнело. Даже ближайшую «тридцатьчетверку», что стоит метрах в десяти от нас, не разглядеть. А мы все еще выжидаем, затаились, даже никто не чихает, не кашляет.

Вдруг где-то впереди тихо загудел мотор, отозвался и наш. Поползли. Сначала совсем медленно, время от времени останавливаясь, а дальше ход выровнялся.

Из открытого люка башни еле слышен тихий голос командира экипажа:

— Ребята, Фомич еще раз предупредил: максимум внимания! Всем быть готовыми к бою, но без разрешения, без команды — ни одного выстрела! Ни одного! Будем пристраиваться к немецкой автоколонне… В крайнем случае — ну, если подвернется какой-нибудь фриц, — действовать ножом, но без шума. Ясно?

Крышка опускается.

— Еще такого не было, чтобы обнявшись с немцем ходить. Додумались! — то ли осуждающе, то ли удивленно ворчит Губа. На него шикают все. И он теперь уже полушепотом продолжает: — А если кто-то из немчуры увидит или пронюхает, что в их колонне чужаки? Что тогда? Фомичу, да и танкистам, все равно. Их под броней ни из автомата, ни из пулемета не достанешь. Им такие опыты делать можно! А по нас шарахнуть — только мокрое место останется…

И я думаю о том же. Думаю и чувствую, как охватывает душу щемящая боль… Держа автомат наготове, выглядываю из-за башни вперед. Далеко от нас — наверно, в голове колонны уже немецких автомашин — тускло поблескивают синеватые огни фар. На некрутом повороте эти огни освещают длинную колонну крытых автомашин.

— Да их до черта! — вздыхает мне в ухо Николай.

— Именно потому Фомич и рискнул пристроиться к ним, что их много, — говорю. — Если бы их было десятка полтора или два, сразу бы заметили, что хвост удлинился… А это, видно, хозяйство не одного начальника, а нескольких. Потому из них никто наверняка и не знает, кому именно принадлежит хвост…

— Возможно, они уже и разгадали, что за ними едут враги. Разгадали, но молчат, боятся нас тронуть. Ведь что же они поделают против танков? — Николай какое-то время молчит, затем высказывает еще одно предположение: — А может, они думают, что мы их принимаем за своих, поэтому и не стреляем. Им это выгодно. Надеются хоть таким образом добраться до Каменца, ну а там…

Я соглашаюсь с его догадками, только бы он перестал бубнить. Но сам думаю, что они принимают нас за своих, потому и не паникуют, не разбегаются во все стороны. О, если бы они распознали, кто пристроился к их колонне, — разве все было бы так спокойно? Такая приключилась бы кутерьма!

В Довжке — это предместье Каменец-Подольского — отрываемся от немецкой колонны. Останавливаемся. Автоматчиков и танкистов собирают в голове колонны.

Комбриг в нескольких словах обрисовывает обстановку в городе, ставит задачу:

— Оседлать прежде всего дорогу, что ведет на Хотин и дальше на юг, в Румынию. Лишить таким образом врага возможности отступления. Вместе с другими частями корпуса освободить город, удержать его, пока подойдет мать-пехота. А сейчас — к бою!

Занимаем позиции между буртов картофеля и свеклы.

Впереди нас гудит широкий поток автомашин. Они, видно, очень торопятся. Двигаются в два-три ряда только в одном направлении — на юг.

За нашими плечами, совсем недалеко, «заиграли» две «катюши». Огненные снаряды врезались в длиннющий поток вражеского транспорта.

Один, другой залпы трех десятков танковых пушек, направленных в самую гущу потока, совсем расстраивают колонны противника. Доносятся оглушительные взрывы, щедро взлетает в темное небо множество горящих факелов. Они хорошо освещают широкую дорогу, плотно забитую войсками. Дорогу уже в нескольких местах наглухо закупорили огненные пробки разбитых и пылающих машин. Во вражеском стане началась паника.

А мы из пулеметов, из автоматов чешем, не даем опомниться немчуре. Позади нас пыхают огнем минометы Суницы.

В это время танки, разделившись на две группы, устремились вперед: меньшая — по Хотинской дороге, чтобы уничтожить противника и обезопасить свой тыл, а большая группа двинулась в направлении города, на Подзамче. Мы — следом за ней.

Немцы, видно, никак не ожидали удара наших войск с запада. Для них реальная угроза нависала с севера, из района Проскурова, а также с востока, где левое крыло 1-го Украинского фронта овладело Жмеринкой.

Именно эта неожиданность для врага, на которую, наверное, и рассчитывал комбриг Фомич, а может быть, и командующий танковой армией генерал Лелюшенко, обеспечила нам первый успех. Мы сравнительно легко выбили остатки фрицев из Подзамче, из Старой крепости и из Польского фольварка. В крепости нам достались десятки исправных машин, склады с боеприпасами и продовольствием.

— Такие толстые каменные стены, такие крепкие башни, а мы овладели ими без боя! — удивляется Николай Губа. — Почему же они не защищались? — кивает на пленных.

— Наверное, не ожидали гостей, — отзывается Пахуцкий. — К тому же эта шоферня — не какая-то там боевая часть или подразделение, а свободная команда… Разве такое сборище окажет сопротивление?

Автоматчики третьей роты, которые сюда, к крепости, прорвались первыми, угощают нас гаванскими сигарами, немецким эрзац-шоколадом.

…К городу ночью прорваться не удалось: Турецкий мост охранялся по меньшей мере батареей противотанковых пушек, которая стоит на той стороне, в Старом городе, и хорошо прикрыта стенами. Прочесывают мост несколько вражеских пулеметов… Наши танкисты, артиллеристы, минометчики ведут интенсивный огонь по скоплению вражеской техники и в Старом и в Новом городе… Утром мы увидели, что улицы Довжка, Подзамче и широкая магистраль на Хотин до отказа запружены тысячами автомашин европейских марок, сотнями тягачей, бронетранспортеров, мотоциклов и вездеходов. Может быть, четверть, а может быть, и треть этого добра уже догорала, извергая темно-серые или синеватые клубы ядовитого дыма. Где-то рвались, потрескивая, как семечки на сковороде, боеприпасы. Стоял давящий смрад жженой жести, железа, краски, пороха.

К Старой крепости торопятся наши минометчики. Старший лейтенант Суница уже выбрал там довольно удобное место, чтобы с закрытых позиций бить по улицам города, где еще хозяйничают фашисты, бить по противоположному берегу и подступам к Турецкому мосту, где засели артиллеристы и пулеметчики противника.

Мы, автоматчики, прикрываясь каменным парапетом, что отмежевывает дорогу от крутого берега реки, пробираемся поближе к Турецкому мосту. Через него — единственный путь к городу. Правда, есть еще один деревянный мостик в районе Польского фольварка около ликеро-водочного завода. Но через него танкам не пройти — завалится. Да и нам, похоже, по нему будет трудно прорваться. Речка Смотрич, которая отделяет Старый город от крепости Подзамче, лежит в глубоком ущелье. Скалистые берега его вертикальной крутизны в тридцать метров высотой. А деревянный мостик в низине над самой водой. Попробуй от того мостика добраться до города по крутой скалистой дорожке. Да тебя враг успеет сто раз убить!