О форсировании речки в районе города нечего и думать: с берега не забраться на вершину ущелья. Потому и сосредоточиваемся на подступах к Турецкому мосту. Только овладев им, можно прорваться в город.

«Тридцатьчетверки» тоже сползают улицами Подзамче к мосту, но по нему пройти не могут. Он, как обнаружили разведчики Соколова, начинен противотанковыми минами.

Утро пасмурное. Над мостом, над крепостью ползут свинцово-серые мохнатые тучи. С ними смешиваются клубы густого серо-черного дыма от пылающих немецких машин в Старом городе.

Мы уже сосредоточились на исходном рубеже для атаки. Мост не длинный, может быть, немного больше сотни метров. Только как же преодолеть эти метры, когда там простреливается каждый сантиметр? Мне вспомнилась… «долина смерти» — тоже не очень широкая, но как тяжело было ее пройти…

Танковые пушки и наша батарея в течение нескольких минут произвели ураганный артналет по огневым точкам противника. Загудели «станкачи» и ручные пулеметы, «заиграла» «катюша» — даже мороз пробежал по спине, и в тот же миг мы, автоматчики, ринулись неудержимым потоком на узкое каменистое полотно моста. Первым влетел на него старший сержант Можухин со своим взводом. Первым он и упал где-то на середине, пробитый вражеским свинцом. Но никто не остановился. Падают бойцы и командиры, а батальон бежит, бежит единым сплошным потоком. Бежит почти в первых рядах комбат Походько с саблей. Всех ведет одно непреодолимое желание: добежать, победить!

Не останавливаясь, бросаем гранаты во вражеские пулеметные гнезда, бьем в упор из автоматов по немецким артиллеристам. Катимся дальше в гору, к городу, катимся, все сметая с пути…

Замедляем ход только в центре Старого города, и не потому, что утомились, — в такие минуты утомления никто не замечает, — услышали угрожающий рев танков. Оглядываемся: нас догоняют родные «тридцатьчетверки». Рядом с машинами двигается довольно большая группа автоматчиков Унечской моторизованной бригады.

Пришла помощь!

Теперь рассыпаемся на небольшие группы — следом за танками прочесываем кварталы.

Еще задиристо перекликаются автоматные очереди, еще кое-где уцелевшие оконные стекла дребезжат от пушечной стрельбы, а жители города выбегают нам навстречу. Обнимают, целуют, смеются, смеются и плачут. Плачут слезами радости — дождались своих…

Вскоре подоспели и другие бригады нашего корпуса.

Врага выбили из города. Москва салютовала по поводу этого события. Но бои за город не кончились. Немецкие танковые и пехотные дивизии, очутившись в большом котле севернее Каменец-Подольского, очевидно, решили во что бы то ни стало прорваться на юг — к Румынии, которая тогда еще была гитлеровским союзником.

Собрав ударный кулак из частей, оказавшихся возле города, враг начал контрнаступление, особенно упорно атаковал в районе железнодорожного вокзала и дороги, которая вела на Проскуров…

Хотя штаб нашей бригады, как и штаб корпуса, обосновался в Старом городе, основные силы бригады были брошены в район Довжка и Подзамче.

…По дороге в Довжок нас, автоматчиков, завели в Старую крепость. Здесь разместился штаб нашего батальона и тылы.

Мирно вьется синеватый легкий дым над походной кухней, как вился он во время продолжительной стоянки в Брянских лесах и под Киевом, когда нам ничего не угрожало. Аппетитно пахнет жареным луком с салом. Вспоминается родной дом довоенного времени, вся в хлопотах мать возле печи и запах заправленного супа или толченой картошки… И не хочется верить в грохот пушек, который беспрерывно докатывается сюда с северной стороны города, не хочется верить в то, что там стоят насмерть наши боевые побратимы — свердловчане и пермяки. Не хочется думать, что через час, а может, и раньше, нам тоже придется выступать против «тигров», «пантер» и «фердинандов»…

Лейтенант Покрищак докладывает капитану Походько, что батальон выстроен. На левом виске Покрищака, почти у глаза, темнеет довольно большая — больше пятака — ссадина. Осколок немецкого снаряда скользнул по виску, когда штурмовали Турецкий мост.

Капитан Походько ставит перед нами новую боевую задачу: не дать врагу прорваться через рубеж нашей обороны в Довжке!

Нам дают время, чтобы пообедать, — и на Довжок.

Пока носимся с котелками и кружками, на площади, где только что стоял батальон, происходит сутолока… Выстраивают сотню, а может быть, и больше, пленных, которых здесь, в Старой крепости, освободила наша рота.

Они работали в одной из подвижных мастерских в районе Довжка.

Когда же «заиграли» «катюши» и началась стрельба, пленные прикончили своих надсмотрщиков и спрятались в укрытие, только бы немцы не погнали их дальше. Выждали, пока все понемногу утихло, а потом объявились…

Стоят они, с непривычки к солнцу щурят глаза, стоят в немецком тряпье — непохожие на своих.

— У нас нет сейчас времени детально разобраться, кто, где и когда оказался в плену. Разные бывают причины, разные обстоятельства. — Комбат немного помолчал, будто взвешивая то, что должен был сказать, и громче добавил: — Факт остается фактом: в плену вас заставляли работать на врага.

Парни в шеренге опускают глаза.

— Так вот, — продолжает капитан Походько, — вам можно сказать, выдался счастливый случай отомстить за это фашистам. Командование нашей части дает вам такое право. — Быстрым взглядом пробежал по шеренге. — Кто согласен, слушай мою команду: «Три шага вперед!»

Вся пестрая шеренга всколыхнулась и, продвинувшись на три шага вперед, замерла.

Комбат, немного помолчав, добавил:

— Поверьте мне, ребята, вам здорово повезло. Ведь не каждому выпадает честь воевать в такой части, как наша, — в добровольческой. Бойцы-ветераны расскажут вам ее историю. А я хочу предупредить вас, вернее — предостеречь: у нас трусов или паникеров нет. В самых трудных условиях держись, не смей позорить честь добровольца, честь гвардейца… Думаю, что если бы и объявился какой-нибудь трус, то его бы прикончили на месте свои же. Но таких — не было. Надеюсь, что и среди вас таких не найдется. Все!

В стороне от комбата стоит целая группа наших батальонных офицеров.

— Что-то я не вижу капитана Чухно? — говорит Николай Губа.

— Да ему здесь, видно, нечего делать, — отвечает старшина Гаршин. — Подмочил себе репутацию в Ромашовке… Да и документы так и не нашел… Теперь ждет решения своей участи. Может угодить и под военный трибунал…

— А пополнение нам нужно, — после короткой паузы отзывается Губа. — Нас за этот месяц очень потрепали. Пооставляли мы могилки и в Збараже, и около Волочиска, и в Ромашовке, и в Скалате, и в Гримайлове, и здесь, в Довжке, и в самом Каменец-Подольском есть свеженькие. И еще будут, ведь бои не стихают… — И добавляет: — После войны будут приезжать матери с Урала и других мест к сыновним могилам на поклон. И сюда, и на Орловщину приедут…

— Если бы на этом закончилось, — тихо говорит Пахуцкий. — Да по всему видно, что нет. Придется нам гнать ею до самого Берлина, а то и дальше… Значит, и могилки останутся на пути. И матерям придется ехать на поклон или на поминки за тридевять земель, в места, которых и во сне не видели. Думал ли кто-нибудь перед войной о таком горе…

Чопик, который после «губы» несколько дней был молчалив и угрюм, теперь начал приходить в себя… Выслушав рассуждения Николая Губы, говорит:

— Давайте, хлопцы, не накликать беды, она и сама придет. — Встряхивает огненным вьющимся чубом, прилаживает шапку на макушке. — Больше укокошим их сегодня — меньше на завтра останется. Будет нам легче, чем было. И нечего, братцы, нос вешать. Все идет правильно! — Вскакивает на ноги и, легко семеня, спешит к своему пулемету.

Освобожденных из плена по три-четыре человека распределяют в каждое отделение. Таким образом, пополняются почти все отделения, даже те, где оставалось по два-три бойца. Командирами назначают, если нет сержанта, какого-нибудь из рядовых ветеранов. Мой взвод пополнили двенадцать новичков. Когда я разделил их по отделениям, ко мне подошел замполит Сугоскул: