— Ну как, Стародуб, веселее стало воевать? Ведь нашего полку прибыло! — И добавил: — Ты скажи мне, Стародуб, что слышно о Грищенко Грише?

Меня поражала удивительная память на людей нашего замполита. Стоило ему один лишь раз побеседовать с человеком, познакомиться — и уже он запоминал его на месяцы, на годы, а быть может, и на всю жизнь. Запоминал не только имя, фамилию, отчество, но и его гражданскую профессию. Возможно, это врожденное качество, а может быть, натренированность… Ведь он, замполит, до войны работал секретарем одного из сельских районов Челябинской области. Приходилось дело иметь со многими людьми.

— Лида Петушкова передавала, — отвечаю замполиту, — что его из армейского госпиталя отправили в Киев. Больше ничего не известно, ведь писем еще нет.

— Ну, это уже хорошо. Думаю, там его выходят. — Капитан, видно, хотел еще о чем-то спросить, но прозвучала команда Покрищака строиться.

— Разрешите? — отдаю честь капитану.

— Беги, беги! — кивнул головой, и я помчался к своим.

Новичков вооружили трофейными автоматами и пулеметами — этого добра было вдоволь. Хуже с обмундированием. Они, прослышав или догадавшись, что на всех не хватит, такую устроили толчею около каптерки — даже грустно было смотреть. Через головы лезли, только бы схватить шинельку или шапку. Наверное, очень уж надоело ходить в осточертевших немецких лахах-обносках, да и по своему родному, видать, соскучились… Примеряя шапки со звездочками, радовались, тешились, как дети…

На окраине Довжка окапываемся за каменными оградами, которые тянутся сплошной стеной вдоль улицы, ведущей на Оринин. Пэтээровцы между нами устраивают гнезда для своих длинноствольных ружей.

Чопик со своим «станкачом» выдвинулся на угол улицы, где самый широкий сектор обстрела. Слева и справа от дороги, за малюсенькими огородами, тоже окапываются автоматчики. Это чтобы немцы не обошли нас, не ударили в спину.

Четыре танка — только четыре, остальные заняты обороной города — ищут надежные прикрытия, чтобы, оставаясь незамеченными, бить с короткой дистанции по «тиграм» или «пантерам». К этому вынуждает кроме желания не пропустить врага еще и то, что в каждой машине осталось считанное количество снарядов. А надеяться, что их подкинут, нечего. Мы только что узнали: немецкая танковая колонна прорвалась через Оринин, смяв там наш заслон, и уже двинулась на Довжок. И вот мы снова отрезаны от тылов. Так что не подвезут нам пока ни боеприпасов, ни горючего.

Комбат Походько, поблескивая оголенной саблей, легким шагом переходит улицу, останавливается на ее середине, смотрит по сторонам. Наверно, ставит себя на место атакующего врага и уже с его точки зрения оценивает наши позиции. К нему подбегает пружинистый, юркий Покрищак. О чем-то докладывает, и они мигом исчезают за стеной каменной ограды.

В приглушенный расстоянием, размеренный гул артиллерийской канонады, которая доносится с северной части города, вдруг врываются оглушительные, раскатистые взрывы бомб.

— Уже и авиацию сюда послал, — отзывается Пахуцкий. — Все, что имеет, бросил, только бы вывести своих бандитов из окружения…

Еще не утихло эхо от разрыва бомб, еще остро и пронзительно лают зенитки где-то позади нас, а впереди, совсем близко, неожиданно бьют в глаза черные фонтаны взрывов. Надсадно и жутко завыли шестиствольные минометы. От этого воя такое впечатление, будто все мины летят на тебя… Вздрагивает и стонет земля. Сильные взрывы, которые раздаются подряд, сливаются в адский, неистовый гром. Угрожающе свистят около головы металлические осколки, ударяют по тебе камни, с грохотом падают стены и крыши зданий.

А немец палит, палит, палит…

Николай Губа выкрикивает:

— Началось то, когда не знаешь — то ли живешь, то ли отживаешь. — И смеется как-то чересчур весело, даже судороги пробегают по телу от этого смеха.

На черной ленте дороги, что прикрыта по бокам голыми еще деревьями, засерели силуэты вражеских танков. Двигаются вперед медленно, осторожно — видно, побаиваются нарваться на засаду.

Мы молчим. На таком расстоянии маловероятно подбить их огнем из «тридцатьчетверок» или из противотанковых ружей.

Ползут. Вдалеке видятся шесть огненных вспышек, а около нас взметнулось шесть взрывов. Шесть вспышек — шесть взрывов… И снова густой и тягучий рев моторов. Расстояние постепенно сокращается. Сводит пальцы на спусковом крючке: так и хочется пальнуть в эту страшную фашистскую вражину. Но есть строгий приказ: без разрешения, без сигнала красной ракетой не стрелять.

Молчим. Только бешено колотится сердце.

— Наверное, комбат решил устроить нам последний экзамен на выдержку, — гудит Пахуцкий. — А новичкам — первый.

— Им выпадает сразу — и первый и последний, — подбросил Губа.

За каких-нибудь метров триста от окраины Довжка, где мы лежим, «тигры» затарабанили из пулеметов. Теперь мы уже хорошо видим, что за ними, пригибаясь, движется серой массой пехота.

— Вот дело будет! — поплевал на ладони Чопик и прикипел к пулемету. — Идите, идите…

Первые два танка уже поравнялись с началом улицы, где притаился с пулеметом Чопик. Остальные, за которыми тянутся автоматчики, идут позади.

Застрекотал слева от меня автомат — у кого-то все-таки сдали нервы, — и в тот же миг чиркнула в небе красная ракета.

Загрохотало, забухало, зарокотало с обеих сторон с такой силой и злостью, что, казалось, стреляет все: и люди, и танки, и дома, и деревья, и даже камни, которыми вымощена улица.

Первые два «тигра» немного развернули свои хоботы: один направо, другой — налево и, наверное заметив огонь «тридцатьчетверок», ответили им. Вспыхнула одна наша машина, одновременно с ней загорелся и «тигр».

Четыре «тигра», что уже подошли к окраине, увидев, что их пехоту отсекли и прижали пулеметчики, попятились назад.

Левое крыло обороны, где было больше новичков, бросилось с криками «ура!» навстречу немецкой пехоте. Та откатилась…

А передний «тигр», выстрелив еще несколько раз по замаскированной «тридцатьчетверке» и получив от нее болванку, замер. Видимо, ему заклинило башню снарядом. А потом снова пополз вперед. Видать, решил сам пробиться на Хотинский тракт, ведь до него — рукой подать.

— Так он же теперь не сможет по нам стрелять! — выкрикнул Губа. Схватив Орлова за руку, Николай махнул с ним через каменную ограду на улицу.

— Назад! — кричу им. Но они уже не слышат.

— Он, наверно, все-таки с ума сошел, — бросил Пахуцкий о Губе. — Да еще и Вадима потянул…

Но нам сейчас было не до Губы.

Четыре танка, которые отошли было назад, снова двинулись на нас.

На этот раз они шли смелее, на большей скорости, чем в первый раз.

— Во что бы то ни стало отсечь пехоту! — перекатывается по цепи приказ комбата.

— Жаль, что нет противотанковых гранат, — вздыхает Чопик. — Да и бутылок с горючей жидкостью. А то бы мы этих зверей поджарили.

«Тигры» идут цепью, чтобы лучше прикрывать свою пехоту. Лезут, ведя уничтожающий огонь из пулеметов, не дают нам поднять головы. Пули искры высекают из каменной ограды, за которой мы примостились.

Передний уже движется по улице, объезжает того «тигра», что догорает… Да и застрял, закрыв дорогу другим. Наверно, из «тридцатьчетверки» врезали по нему бронебойным. Остальные танки противника, увидев, что им не пройти, быстро поползли назад. Между ними забегали пехотинцы. И в этот момент заговорил яростно с накипевшей злостью, заговорил пулемет Чопика… А с противоположной стороны улицы заколотил из ручного Володя Червяков.

От этого огня лишь немногим фрицам удалось спастись… Тройка уцелевших «тигров» замаячила между оголенных деревьев по дороге на Оринин…

— В третий раз они не скоро отважатся сюда пойти, — облегченно вздыхает Пахуцкий.

Мимо нас ведут нескольких раненых. А немного погодя несут двух погибших, оба — из новичков.

— Не повезло хлопцам, — говорю Пете Чопику. — Только-только взялись за оружие — и уже отвоевались… А, вырвавшись из плена, наверно, надеялись, что теперь будут гнать немчуру вплоть до Берлина…