— Крепче будете, — блеснул на него веселыми глазами Байрачный. — Тогда от вас не то что пуля, даже болванка будет отскакивать.

На поляне, около Спивака, собрались автоматчики. Кто сидя, кто полулежа на густом ковре душистого разнотравья слушают неторопливую тихую речь комсорга.

Подхожу ближе, тоже прислушиваюсь. Он говорит о том, как важно одним сильным ударом освободить Львов. Говорит о его значении как крупного узла железнодорожных и шоссейных дорог, о том, что Львов — это ворота государственной границы Страны Советов. И, конечно, не может удержаться, чтобы не рассказать о красоте города.

— Так нужно его взять без артподготовки, без бомбежки, чтобы не испортить красоты, — вставляет слово Губа.

— Очевидно, так же думает и командование Первого Украинского фронта, — чуточку усмехается Спивак. — Именно поэтому ударные силы фронта пошли в обход города — с севера на юг. Немцы не захотят оказаться в котле, станут драпать. И чтобы это ускорить, мы должны ударить с востока, с парадных дверей…

Вскоре вылезает из башни Марченко, держа за ребро дощечку-указатель, которая поблескивает свежей краской.

— Ну-ка, посмотрите! — прячет довольную улыбку, но глаза сияют радостью. На белом фоне темно-красной краской четко нарисовано: «Львов — 15 км». — Это если не торопишься, — уточняет Марченко. — А для нас — вдвое меньше… — И пошел прикрепить к столбу новый указатель.

Стоянка оказалась короче, чем мы ожидали. Через полчаса подоспели и остальные подразделения передового отряда бригады, в который входил танковый батальон, наша, то есть вторая, и третья роты автоматчиков, взвод пэтээровцев и две зенитные установки на машинах. Именно этот немногочисленный, но крепкий и мобильный отряд должен был первым ворваться в город, закрепиться в одном из его районов. Подготовить плацдарм для основных сил бригады. Командиры еще раз проверили боевую готовность своих подразделений, и отряд тронулся.

Июльское солнце клонилось к западу — уже нежаркое и спокойное. Одиночные, тяжеловатые тучи лениво двигались за темную стену леса, время от времени затмевая солнце. Однообразный гул танков наполнял тишину чем-то привычным для нас. Даже в дремоту клонит.

Вдруг из-за туч вынырнули три немецких «юнкерса» и, падая в пике, хлестнули по нашей колонне из пулеметов. Рассыпаемся по обеим сторонам дороги — под кусты и деревья. Танки, продвигаясь вперед, рассредотачиваются. Зенитки дали две длинные очереди вслед самолетам, да, видно, промахнулись. «Юнкерсы» снова делают заход, разворачиваются через левое крыло. На этот раз они ведут огонь из пушек-скорострелок, наверное, зажигательными, потому что одна «тридцатьчетверка» задымила. Зенитчики тоже палят длинными очередями. Самолеты с диким ревом взлетели вверх… Гасим пламя на «тридцатьчетверке» — сбиваем его куском брезента. Продырявило бак с горючим, закрепленный на крыле танка. Вот он и вспыхнул. Кто-то исступленно и радостно горланит:

— Смотрите, смотрите! Горит!

Мы не сразу сообразили, о чем речь. Потом увидели: два самолета нырнули в тучи, а третий потянул вниз длинный шлейф темного дыма, который оборвался у земли огненно-черной вспышкой.

— Молодцы зенитчики! — выкрикивает Спивак.

— Для начала это неплохо, — заключил Орлов.

Теперь танки идут не так плотно, соблюдая дистанцию метров на сорок — пятьдесят. Хотя и проучили стервятников, но кто гарантирует, что другие не нагрянут…

Вот уже видна окраина Львова. Но прорваться туда оказалось нелегко. Нас встретил шквальный артогонь. Завязалась долгая дуэль. А в это время часть «тридцатьчетверок», маскируясь, пошла в обход этого заслона и неожиданно ударила по нему с фланга. Мы, воспользовавшись кратковременным замешательством противника, стремительно прорываемся через огневой заслон и влетаем на окраину города. Еще позади нас с тяжелым стоном, будто раскалывая землю, громыхают взрывы, еще поднимаются в небо черные клубы густого дыма, а мы уже во Львове.

Наверное, для немцев, которые стояли здесь в обороне, наше появление было совсем неожиданным. Но что бой за город будет иметь решающее значение для обеих сторон — это знали не только мы. Противник понимал: овладев Львовом, войска Советской Армии смогут прорваться к Висле (а того, что пойдут за Вислу, им и в голову не приходило). Поэтому обороне Львова придавалось исключительное значение и в ставке Гитлера, и в группе армий, которой командовал генерал-полковник Гарпе. Его войскам приказано стоять насмерть, но не сдавать город! Еще до непосредственных боев за Львов немецкое радио нарекло этих вояк «железными защитниками Лемберга».

— Были уже у них «железные защитники» Киева, Харькова, Орла… А что от них осталось? — заметил Володя Червяков, когда об этом пошла речь. — С этими тоже как-нибудь управимся…

По правде говоря, нас самих немного удивило, что мы ворвались в город без затяжного тяжелого боя. Если на подступах к нему нам пришлось нелегко, то здесь пока что мы этого не ощутили. Потому, что находимся только на его окраине.

Байрачный, видно взволнованный предчувствием боя, говорит мне:

— Стародуб, прикажи своим архаровцам быть все время начеку. Максимум внимания! Сам понимаешь, как будет нам трудно выбивать гитлеровцев из каждого каменного здания, из подвалов и чердаков… — Он без видимой надобности одергивает на себе гимнастерку, возбужденно потирает руки.

Медленно продвигаемся вперед. Тревожное затишье беспокоит нас.

— А может, это ловушка? — высказывает предположение Губа. — Пустят нас в нее — да и прихлопнут…

— Не прихлопнут, — громко отзывается Орлов, наверное, чтобы развеять свои сомнения. — Ведь на расстоянии каких-нибудь пяти километров за нами идет вся бригада.

— Бригаду тоже могут пропустить — да и прикроют входные двери, — не успокаивался Губа.

— Тогда пусть прикрывают, не страшно. — Орлов передвинул автомат с бока на грудь. Уже без задиристости в голосе добавил: — При хорошем аппетите таким куском легко и подавиться…

За Губой неотступно следует Кумпан — жилистый, крепкий. На спине у него тяжелый мешок с дисками и патронами к пулемету, говорит негромко, басом:

— У нас была корова Березулька. Ну, в марте родилась, так и прозвали… Такая огромная и неуклюжая, как арба, и ребра торчат как перекладины в грядках арбы. А ненасытная — просто ужас. Вынесу, бывало, ей корки от арбуза — глотает целиком. А только тот кружочек, что отрезают с хвостиком или носиком, схватит — так и подавится. Даром что огромная. Недоглядели… Бросились, когда она уже и глаза под лоб закатила. Пришлось резать. Вот так же и с немцами будет, если захотят проглотить бригаду…

— Я знаю, что ты мастак басни травить, — оборачивается Губа, — Вот посмотрим, что будет дальше. — И он убыстряет шаги.

— А что будет, то и будет! — говорит Кумпан.

— Улица Зеленая! — радостно выкрикивает Орлов. — Вы слышите, ребята: нам открывается «зеленая улица»!

— Не ори, Вадим, чтобы не позеленело в глазах, — буркнул Губа.

— А ведь в самом деле звучит символично! — отзывается Спивак, который идет рядом со мной. Показав взглядом на Губу, совсем тихо говорит: — Если бы я не видел его в боях, а лишь судил о нем по тому, что он бурчит, считал бы, что Николай — пессимист. Не видит или притворяется, что не видит ничего хорошего. Для него будто все одинаковое, все — серое…

— Есть, Женя, такая болезнь — болтливость… Так вот Николай болен ею.

— Ты, Юра, не шути, — смотрит на меня озабоченно. — Мы его хорошо знаем, и нам эта болтовня до одного места… Но ведь новички все это принимают всерьез, потому что слышат от ветерана бригады.

— Не думаю, Женя, что они такие наивные… А вообще — это справедливо: пустая болтовня ни к чему.

Танки идут по мостовой, мы — тротуаром или дворами. Противник не мог нас не заметить, но молчит, что-то выжидает.

— Как бы нам не устроили немцы такую же засаду, как мы им в Вишняках…

— Это уже будет неоригинально, — останавливается Спивак, к чему-то прислушиваясь.

— Искусство боя, — говорю, — не боится шаблона или подражаний, был бы эффективным результат.