— Тоже мне стратег нашелся… — прячет улыбку Спивак.

Два орудийных выстрела почти одновременно разорвали тишину, один — рядом с нами, а другой — за углом каменного дома. Через несколько минут выстрелы повторились. Наверное, там вражеский танк или самоходка.

— Давайте в этот дом, — показывает глазами Байрачный, догнав нас, — и накройте эту тарахтелку гранатами, сверху…

Вид нашего комроты мне не нравится. В последнее время в его глазах чернеет какая-то затаенная тревога, которой я раньше не замечал.

«Что породило ее, чем она обусловлена?» — теряюсь в догадках, но напрасно. Спрашиваю об этом у него, когда мы остались наедине. Он не торопится с ответом. Какое-то время смотрит мимо меня не мигая, будто к чему-то прислушивается. Затем опускает голову.

— Я и сам не пойму, в чем дело, — признается Байрачный. — Еще, кажется, никогда не чувствовал такой тяжести на душе, какая навалилась… Сначала думал, что это страх за жизнь Тамары. Но позднее понял, что причина тревоги не в этом. И когда это понял — стало еще тяжелее, еще беспокойнее… — Пожал плечами, поднял глаза на меня. — Ты же, Юра, знаешь, что я боюсь смерти не больше, чем другие, которые рядом со мной, и не стал бояться ее больше, чем в прошлом году. Давно уяснил: на передовой никто не застрахован от пули или осколка. Но какое-то тревожное предчувствие гложет меня, и не могу избавиться от него.

— Переутомление, — говорю. — Нужно пропустить двойную наркомовскую, поужинать, выспаться — как рукой снимет.

— Нет, Юра, боюсь, что нет…

Ныряем в полутемную пасть низкого подъезда. Врываемся в помещение, где масса коридорчиков, закоулков, дверей. А улица уже гремит от артиллерийской стрельбы. Наконец попадаем в просторную комнату, два окна которой выходят на улицу Зеленую, а два — в переулок. Раскрываем их, чтобы швырнуть туда гранаты. Но «пантера», скособочившись, уже дымит. Осматриваемся, но даже с высоты третьего этажа улица не просматривается: мешают деревья. Выскакиваем снова на тротуар и торопимся вперед за нашими «тридцатьчетверками». Отставать от них не хочется, боязно, потому и бежим. Прошли еще несколько кварталов — вдруг дружный фланговый огонь с обеих сторон. Бьют пулеметы, бьют пушки-скорострелки, гулко, раскатисто грохочут взрывы тяжелых снарядов.

Танки Акиншина, которые до сих пор шли одной колонной, быстро разделились на три группы, повзводно. Один взвод пошел переулком налево, другой — направо, а тот, в который входит «Гвардия», движется вперед, ведя огонь из пулеметов.

Нам во что бы то ни стало нужно пробиться к железнодорожному вокзалу и занять его. Тогда ни один эшелон не пройдет на запад к гитлеровскому фатерлянду. Да и подкрепление не подоспеет по железной дороге. Дорога́ каждая минута, и это понимают все — от командира бригады до рядового бойца.

Известие о том, что бригада уже вошла в город проложенной нами дорогой, подбадривает нас. Но каждый шаг становится все труднее: в переулках и сквериках под прикрытием каменных зданий или деревьев — вражеские танки и пушки. Горячим огнем пулеметов дышат решетчатые окна подвалов, превращенных в доты. Оскалили свои пасти тяжелые батареи. Слуховые оконца на чердаках потрескивают трассирующими пулями. Кажется, все: деревья, дома, телеграфные столбы, каменные ограды, мохнатые кусты и сама мостовая — ощетинилось против нас смертоносным огнем…

Ползая по-пластунски, вытягиваем раненых и погибших в безопасную зону. «Тридцатьчетверка», которая шла впереди нашей «Гвардии», наверное, по вспышкам выстрелов засекла огневую точку. Ударили дважды — и вражеский танк запылал багровым факелом. Наши ребята не успели дать задний ход, чтобы нырнуть под защиту здания. «Тигр» — не тот, что пылал, другой — ударил в самое сердце танка, в его моторный отсек. «Коробка», будто живое существо в предсмертной агонии, вздрогнула и затихла. Пламя брызнуло красно-сизым фейерверком, и прозвучал оглушительный взрыв. Башню сорвало и отбросило. Командир экипажа и водитель выскочили еще до взрыва, а башенный и радист не успели… Мордвинцев из своей пушки двумя болванками приковал «тигра» к львовской мостовой…

Прижимаясь к стенке здания, которое защищало нас от вражеского огня, к Байрачному подходит связной от комбата:

— Товарищ старший лейтенант, капитан Походько сердится, что ваша рота топчется на месте… «Мы же, — говорит, — пришли сюда не глину месить, а наступать…»

Байрачный, услышав это, подскочил, как ужаленный. Можно было ожидать, что он взорвется руганью, как это бывало раньше, когда он в упреках комбата улавливал несправедливое отношение к себе. Но на этот раз, нам на удивление, ротный не ругается. Какую-то минуту он молчит, нервно одергивая на себе прилипшую гимнастерку. В тускнеющих отблесках пожара мне видно, как он зло закусывает нижнюю толстую губу.

— Передай комбату, — смотрит снизу вверх на худого и высокого, как жердь, связного, — что мы попали в такой замес, из которого и ноги не вытянешь…

— Здесь, наверное, скорее можно протянуть их, чем вытянуть, — льнет к стенке связной.

— Именно так, — соглашается Байрачный. — Но приказ будет выполнен, так и скажи!

Когда длинноногого связного скрыли густые сумерки, Байрачный, будто в ответ на свои мысли, негромко сказал:

— Если наши артиллеристы не смогут в этой тесноте подавить огневые точки противника, придется сделать это нам самим. Должны!

Отпрянул от стены и несколькими прыжками поперек простреливаемой улицы добрался до «Гвардии». Через дырку в башне о чем-то поговорил с экипажем. Потом вернулся. Я думал, что он попросил ребят ударить по дому, откуда пулеметы обстреливали трассирующими улицу. Но нет. Вскоре подбегает к нам Марченко. Показываем ему на высокое здание, фасад которого освещается большими коричневыми языками пламени догорающей самоходки.

— Это из него секут так, что ни пройти, ни пролезть. Пусть Мордвинцев ударит туда несколькими фугасными, — скорее просим, чем советуемся.

— Выстрелить — не штука, — Марченко скребет пальцами около уха. — Но комбриг Фомич советовал (считай: приказывал!) избегать стрельбы по зданиям, которые представляют архитектурную ценность. Ведь жалко разрушать красоту… Ну, конечно, если другого выхода нет, то, может, и придется… Но сейчас выход есть. — В голосе Саши зазвенели радостные нотки. — Нашел его ваш ротный, — кладет тому на плечо руку.

— Еще увидим, какой будет жатва из этой затеи, — тихо отзывается Байрачный. Затем уже громче зовет Марченко, меня и Спивака к защищенному подъезду. Освещая карманным фонариком, отыскивает глухой уголок.

Останавливаемся. Ротный отстегивает свой планшет и отдает Марченко. А сам присвечивает.

— Мы вот здесь, — Марченко ткнул пальцем в золотистую слюду. — К высокому зданию, где засела немчура, можно пробраться с противоположной стороны квартала. Между дворами там невысокая стена… Я знаю этот квартал хорошо. Здесь в небольшом флигеле жил мой товарищ по техникуму.

— А связаны ли канализационные трубы между собой, чтобы добраться к той улице? — быстро спрашивает Байрачный.

— Этого не знаю, — разводит руками Марченко, — не приходилось лазить…

— Ну, там увидим, — махнул рукой ротный. — Давай своих архаровцев сюда, — поднял глаза на меня.

Пока собирались мои автоматчики и пулеметчики, я спросил у ротного, что он задумал.

— Проберемся подземельем во вражеский тыл, а как там будем действовать — обстоятельства покажут… Передай Расторгуеву, — бросил своему ординарцу, — что он остается за меня. — Увидев Губу, сказал: — Пулеметчикам там делать нечего. Ведите огонь отсюда, отвлекайте внимание противника…

Потихоньку открываем крышку канализационного люка и по липким скобам спускаемся вниз. Байрачный ведет вперед. Сгибаемся в три погибели, чавкая по какой-то тине, которая доходит чуть ли не до колен. Удушливый смрад не дает дышать…

— Хорошо, что сейчас жители сидят в укрытиях и погребах, — тихо гудит Орлов. — Иначе бы мы здесь утонули…

— Вот и я убеждаюсь, что искусство требует жертв, — гундосит Володя Червяков, потому что, наверное, зажал пальцами нос — Ради спасения каких-то там кариатид куда, только не полезешь…