Ребята прыскают, сдерживая смех.

Проходим колодец, точно такой, по которому мы спускались в подземелье, потом другой, третий. Уже еле волочим ноги, задыхаемся… Возле шестого или седьмого остановились. Байрачный приказывает соблюдать абсолютную тишину, иначе всем нам крышка. Он карабкается по скобам наверх. Долго возится около чугунной крышки, нелегко ему с нею управиться. Мы уже погасили фонарики. Стою в колодце, задрав голову. Наконец сквозь густой, как туман, сумрак завиднелось несколько золотых точек звезд. Не вылезаю, а вылетаю пробкой из этого удушливого ада. Ложусь на мостовую около Байрачного. И такой она показалась милой и душистой, будто луговая трава. Считаю своих архаровцев, побаиваясь, как бы кто-нибудь не свалился в подземелье.

Двадцать, двадцать один… Двадцать вторым вылезает Спивак. Он — замыкающий.

— И чего это тебя, Евгений, носит с нашим взводом? Не обязательно комсоргу батальона лазить по канализационным трубам, — говорю ему.

— Если дело — труба, то, чтобы его поправить, должен и в трубу лезть, — отговаривается он шуткой. А потом уже серьезно: — Куда вы — туда и я… Комсорги других батальонов — и Чернов, и Очеретов — всегда среди бойцов. Почему же я должен быть в стороне?

Может быть, замполит, парторг и комсорг нашего батальона договорились между собой, или так уж получилось, что каждый из них кроме исполнения своих обязанностей в масштабе батальона еще и шефствует в период боев над какой-нибудь ротой. Замполит всегда находится в первой, парторг — в третьей, а в нашей, поскольку она моложе, чем остальные, по своему составу, — комсорг. Во второй роте нет человека, которому было бы больше двадцати четырех лет. К Спиваку здесь уже все так привыкли, что считают его бойцом своей роты.

Пулеметная и автоматная перестрелка слышна где-то за домами. Значит, мы — во вражеском тылу. Лежим, прислушиваясь, что делается вокруг, — хочется сориентироваться, чтобы как можно безопаснее пробраться к тем пулеметным гнездам и пушке-скорострелке, что перекрыли нам дорогу завесой огня.

— Соблюдайте абсолютную тишину! — снова напоминает шепотом Байрачный. — Неосторожность или неосмотрительность могут нам дорого обойтись… — Он поднимается и на одних носках, бесшумно, как тень, исчезает в темном подъезде. Мы по одному следуем за ним. В подъезде ротный разбивает взвод на две группы — по одиннадцать человек в каждой.

— Одну я возьму с собой, — говорит мне, — а с другой ты будешь прикрывать нас. Иначе нельзя… Должны прорвать их заслон отсюда. Действовать нужно четко и слаженно, — наставляет своих бойцов. — Проверьте гранаты, чтобы они были наготове… А вам, — это уже относилось к моей группе, — перекрыть огнем улицу. Ни одной живой души, ни одной машины врага не подпустить к зданию, которое будем штурмовать. Костьми лечь, а не пропустить! А то ударят нам в спину…

— Разрешите, товарищ гвардии старший лейтенант, и мне пойти с вашей группой, — просится Спивак.

— Нет! Оставайтесь у Стародуба. У вас здесь будет не менее горячее дело, чем у нас… Только бы управились.

В углу двора — ящик для мусора, с него легко забраться на невысокую кирпичную стену, которая отделяет нас от двора того дома, где надежно укрепились немцы. Высокий Орлов залез на ящик и заглянул через стену. Вскоре слез и докладывает ротному:

— У подъезда стоит бронетранспортер, около него маячат три фигуры. Во дворе какие-то ящики и мотоцикл с коляской.

— Значит, транспорт наготове, чтобы драпануть, если припечет, — криво усмехается Байрачный. — Тех, что маячат, нужно убрать без выстрелов. Ножи на месте? — И, не ожидая ответа, добавил: — Когда с этими управимся, моя группа рванет по ступеням наверх, а ты, Стародуб, действуй здесь!.. Никаких разговоров, в крайнем случае можно свистнуть. Ясно?!

Ротный вскочил на ящик, вытянулся на цыпочках, чтобы осмотреть двор, и замер. Мы тоже насторожились в ожидании. Из-за стены доносились шорохи, негромкое топанье сапог, кашель. Все это заглушалось то автоматными, то пулеметными очередями… Следим за Байрачным. Вот он призывно махнул рукой. Орлов помог ему перевалиться через стену и без малейшего шума опуститься по ту сторону. Стал помогать и другим. Первая группа уже там. Настала наша очередь. У подъезда, где стоит бронетранспортер, — тишина. Три гитлеровца, которых уничтожила группа Байрачного, лежат около ступеней, что ведут в подвал. Минуем все и выходим на улицу. Отсылаю двух бойцов назад, чтобы дежурили у стены, потому что и противник может проникнуть во двор таким же путем, как и мы. Еще двух оставляю в подъезде, около бронетранспортера. По одному бойцу ставлю в ближайшие соседние подъезды. Трое автоматчиков, Спивак и я перебегаем через улицу, чтобы занять выгодную позицию в подъезде напротив. С разгона — потому что улица простреливается — налетаем на чугунные ворота, а они закрыты. Не станешь же бить по ним прикладом. Подергали — металл гудит, а ворота не открываются. На этот звук откликнулся автомат с противоположной стороны улицы короткой очередью. Мы притихли, попадали. Немного погодя один из автоматчиков полез ужом под ворота, где камни выложены желобом — наверное, для стока воды. Пролез. Мы тоже, полируя гимнастерками шероховатые плиты, забираемся в подъезд. Отсюда перебираемся в помещения первого этажа, что окнами на улицу. Открываем и устраиваемся около них, будто около бойниц. Фрицы, которые сидят за пулеметами в доме напротив, наверное, приметили нас. Дали очередь.

— В коридор! — кричу ребятам и сам мигом выскакиваю.

В комнате, где мы только что стояли, взрыв! Потом второй, третий. Еще несколько гранат взорвались возле дома и на подоконниках. Переводя дух, ищем более надежное место для ведения огня.

— Как ты догадался, что так произойдет! — удивляется Спивак.

— Не догадался, — говорю, — а заметил, как в том окне что-то блеснуло. Тогда и крикнул… Первой он не попал, а то бы мы кого-нибудь уже недосчитались… Улица же узенькая, можно перебрасываться даже двухпудовыми гирями, не только гранатами…

Снова грохочут взрывы. Но на этот раз не в нашем доме, а в том, что напротив.

Напрягаю глаза, но ничегошеньки там не видно. Да и на слух не поймешь, что там делается. Хлопанье, грохот, короткие автоматные очереди, выкрики, стоны, снова выстрелы — и наступила тишина. Проходит несколько минут напряженного ожидания, но оттуда — ни звука.

— Пойду узнаю, — порывается Спивак.

Я беру его за рукав:

— Подожди. Слышишь?

Где-то внизу, из центра города, приближается гул автомашин.

— Ребята! — кричу на другую сторону улицы моим автоматчикам около бронетранспортера и в подъездах. — Приготовьтесь! Сигналом будет наш огонь…

Вскоре от бронетранспортера голос Байрачного:

— Стрелять только по моей команде!

— Выходит, они там уже управились! — обрадованно и будто бы с завистью обращается ко мне Спивак. — А мы здесь все в жмурки играем, — добавил осуждающе.

Две машины виднеются на фоне освещенных отблесками пожара домов. На одной маячат солдаты, на другой чернеет брезент… Едут, ничего не подозревая, едут подменить своих…

— До чего же обнаглели, гады!.. Вот я их проучу, — клацает затвором автоматчик Макогонов, жилистый, юркий.

— Без команды не смей! — приказываю.

Не доехав до нашего дома метров тридцать, машины затормозили. С третьего этажа, где только что взрывались гранаты, заработал «МГ». Фрицев будто метлой смело с их сидений на дно кузова. Но сразу почувствовали, что огонь и туда достает, стали прыгать на мостовую. Застрекотали автоматы.

— Гитлер капут! Гитлер капут! — это около машины.

— Не стрелять! — крикнул Байрачный и первый подался к пленным. Мы прямо из окон выпрыгиваем на улицу и тоже — к машинам.

Пленные дрожат с перепугу.

Целеньких девять. Все молодые, лет по восемнадцать, не больше. Приказываем им подобрать раненых, тех пятеро. А семеро — в том числе молодой лейтенант и шофер — изрешечены пулями. Байрачный посылает связного к Расторгуеву и Марченко, пусть, мол, передаст им, что дорога свободна… Из высокого дома, украшенного архитектурными безделушками, ребята ведут двух наших раненых… «Так, за красоту платим кровью», — подумалось.