Мы догадываемся, что комбат обращается к связным, которые сидят около КП Байрачного в коридоре. Но разговор обрываем. Капитан Походько дает последние указания ротным, которые обступили его тесным кругом.

— Кажется, все! — Комбат отодвинул манжет левого рукава гимнастерки и, как мне показалось, довольно долго смотрел на часы с черным циферблатом. — Прошу сверить время! Сейчас без четверти час… А теперь — по местам, товарищи офицеры! Желаю успеха! — Резко повернулся, чуть придерживая левой рукой широкий планшет, и четким, энергичным шагом зашагал к подъезду. За ним неотступно, как тень, двинулся Покрищак.

Дождавшись Байрачного, направляемся на передний край. За нами идет целая группа: связные от взводов, ординарец, штабной писарь.

— Набралось архаровцев на целое отделение, — оглядывается Байрачный. — Отоспались, отлежались — пора и честь знать. А то разучитесь из автоматов стрелять, — говорит полушутя. А затем строго добавляет: — В цепи атакующих должны быть все, кто может носить оружие!

Тесными, кое-где похожими на каменные колодцы дворами, задворками, загроможденными ржавым ломом, мусором и шлаком, выбираемся на улицу Стефана Батория. Здесь стоят несколько наших «тридцатьчетверок», а немного поодаль, к югу, виднеются автомашины с цистернами для горючего, с ящиками на кузовах.

— Тылы подтянулись к штабу бригады, — замечает Марченко. — Ведь он вот здесь, за углом, — показывает налево, — на улице Кохановского. Значит, наступление должно быть мощным.

Саша говорил взволнованно, горячо. Видно, ему очень не терпится поскорее выбить оккупантов из Львова. Да это и неудивительно. Ведь дело касается города, с которым сросся душой, где каждый скверик, каждый дом пробуждает в тебе самые дорогие воспоминания, взывает к тебе мечтами студенческой юности. К тому же знаешь, что тебя ждут.

— Где ты здесь жил до войны? — поблескивает на Сашу черными веселыми глазами Байрачный.

— Отсюда не видно, — усмехается уголками губ Марченко. — В районе вокзала.

— А Стефа? — не отстает Байрачный.

— На Городецкой, — вздыхает Саша. — Недалеко от центра города, только с той стороны, — показал рукой.

…Атака была напористой и стремительной, особенно в первые ее минуты. Беглый огонь наших минометчиков по огневым точкам противника оказался на удивление точным. Корректировал его командир минометной роты старший лейтенант Суница, как мы потом узнали, с чердака пятиэтажного дома, что стоит на возвышенности. Оттуда хорошо просматривалась оборона противника.

«Тридцатьчетверки» из улиц и переулков ринулись на площадь одновременно. Металлический грохот, рев моторов, взрывы, стрельба и раскатистое «ура!» автоматчиков, которые бежали вслед за танками, всколыхнули площадь.

Стальной щит «Гвардии» прикрывает нас от фронтального огня противника. Но краешком глаза иногда схватишь, как кто-нибудь из автоматчиков, будто споткнувшись, падает, хватаясь рукой за грудь, которую прошила вражеская пуля. Падает, не выпуская из другой руки автомат. Но атакующие не останавливаются — таков суровый, хотя и неписаный, закон атаки. Того, кто упал, подберут другие, которые сзади, санитары или легкораненые, что не оставили еще поля боя.

Где-то сверху сыплются на наши головы обломки черепицы, кирпича, осколки мин и снарядов. Ударяются о каски, о кожухи автоматов, что держим наготове. Вырываемся из узкого коридора затененной улицы на площадь.

Неожиданно шум стихает. «Гвардия» замедляет ход. Открывается крышка башни. Марченко, высунувшись по пояс, кричит механику-водителю, чтобы тот подъехал к парадному входу в ратушу. Тот подрулил.

Марченко с красным флагом в руках в сопровождении нескольких автоматчиков ворвался в ратушу. Там еще прозвучало несколько сухих коротких выстрелов, видно, не все солдаты противника успели удрать оттуда. Вот снова слышна короткая перестрелка. Бежим к ратуше. Но наша помощь, оказывается, уже не нужна: ребята, что рядом с Марченко, сами управились с гитлеровцами.

— Видишь, на гербе города тоже лев, — обращает мое внимание Спивак. — Только странно, что он зарешеченный. — И добавил: — Но мы разломаем эти решетки.

Широкие мраморные ступени ведут наверх. Оттуда доносятся гулкие шаги знаменосца Марченко и автоматчиков, которые его сопровождают.

Выходим из вестибюля под свод колоннады, видим, что «Гвардия» погромыхала к кафедральному костелу, который стоит недалеко от ратуши. Там не утихает автоматная и пулеметная трескотня. Бежим со Спиваком вдогонку за нашей «тридцатьчетверкой», пули высекают огонь из камня около наших ног. Падаем за кирпичную кладку недействующего фонтана, в центре которого возвышается атлетическая фигура Посейдона, прижавшего трезубцем огромную рыбу…

— Ту рыбу, видно, нужно считать гидрой, — не поднимая головы, изрекает Спивак. — Он придавил ее — и каюк! С гидрой покончено… Вот если бы нам так с Гитлером одним махом расквитаться…

— Это — символика, — нехотя отзываюсь, потому что хочу сориентироваться, откуда бьют. — А мы, брат, воюем не символично, а реально, на самом деле… К тому же до обидного буднично. Это в кино войну интересно показывают… — Оглядываюсь на ратушу. Недалеко от колонн на мостовой лежит черный гитлеровский флаг, что сбросил Саша с башни. А на башне ратуши, около ее шпиля, огненно пылает наше родное красное знамя.

Спивак тоже посматривает туда. В его зеленоватых глазах затеплилась, засияла радость:

— А это уже символика! — кивнул в сторону ратуши. — В городе еще полно гитлеровцев, мы еще и третьей части его не освободили, а он уже, считай, наш. Символично. Потому что на ратуше развевается советский флаг.

Марченко — крепкий, стройный — легко бежит через площадь к своей «Гвардии». На гимнастерке выше груди с правой стороны коричневое пятно, потемневшее от крови. Но он ничем не подает виду, видимо, в горячке — не согнулся, не искривился. За ним едва успевают автоматчики. По смельчакам враг строчит из пулемета: фонтанчики пыли и каменной крошки брызгают вокруг них. Но вот снаряд рвет мостовую; затем — другой, третий. Это — недалеко от «Гвардии». Саша упал, автоматчики, что бежали сзади, залегли. Спивак и я, подхватившись, бросаемся к Марченко. Автоматчики тоже бегут к нему. От кафедрального костела, пригибаясь, торопится Байрачный.

— Живой! — облегченно и обрадованно вздыхает он, наклонившись над Марченко. Подхватываем Сашу на руки, несем к «Гвардии». А мостовая, где он упал, обагрена кровью. Несколько осколков впились ему в грудь, в ноги… Кладем его на «тридцатьчетверку». Саша открывает отяжелевшие веки, скользит неторопливым взглядом по нашим лицам. Что-то похожее на печальную улыбку залегает в уголках его побелевших губ.

— Жаль, что не в полной боевой форме встречу Стефу… Даже обнять нельзя, — посматривает на раненую руку.

— Ничего, — успокаивает Байрачный. — Теперь ты еще дороже ей. — Минутой позже добавляет: — Она будет гордиться твоим подвигом…

Марченко кивнул головой.

— Давай, Федя, как можно скорее, но так, чтобы не трясло, к медпункту, — посмотрел Додонов на своего водителя.

«Гвардия» развернулась и двинулась в тылы. Но через минуту снова вспыхнули возле нее два взрыва… На этот раз кусок металла впился в Сашин висок…

…Уже после боя в маленьком скверике на улице Кохановского, недалеко от дома, где находился тогда штаб Челябинской танковой бригады, Сашины друзья-танкисты вырыли могилу. Похоронили славного воина, гвардии старшину Марченко со всеми воинскими почестями… А на высокой башне ратуши развевался над всем городом флаг, поднятый его руками, пламенел красно-красно, будто обагренный его горячей кровью…

Тяжело разлучаться навеки с тем, кого хорошо знаешь, кто был рядом с тобой и в адских боях, и в изнурительных долгих походах, и в коротких передышках после жаркого поединка, с кем подружился крепкой фронтовой дружбой, которая не раз доказывалась ценой крови или самой жизнью. Гибель Саши нестерпимо больно поразила каждого, кто его знал. Но, наверное, самую больную рану причинила она командиру нашей роты Байрачному. Ведь они были, как говорят, не-разлей-вода.