— Пришли? Хорошо. Ну и высоченный вы! — сказал он, подняв голову и одобрительно оглядывая Дмитрия. — Садитесь сюда, удобнее. Вы, кажется, встревожены?

— Хотелось бы прийти к вам запросто, не по делу.

— Ну, чего захотел! Сюда редко ходят, как вы выразились, «запросто». — Дербачев наморщил лоб. — Не припомнится, хоть убей.

Поляков ничего не ответил, только взглянул умно и понимающе, как старший. Дербачев почувствовал: перед ним человек совсем не такой, каким он его представлял. Интересно, что с ним произошло?

Дербачев закурил и придвинул пачку «Казбека» Дмитрию.

— Не курю, Николай Гаврилович…

— Совсем?

— Когда-то курил. А сейчас отвык. Попробовал раз — горько, лучше не надо.

— Мне не удается, тоже пробовал бросить. Высчитал по минутам. Ровно на восемь с половиной часов хватило. На что-нибудь разозлишься — сразу в рот тянешь. Тридцатилетняя привычка. Ну ладно. Расскажите лучше о себе.

— Не умею, Николай Гаврилович. Что рассказывать… Живу, работаю. Учусь понемногу.

— Точно и коротко, — засмеялся Дербачев. — Как у вас со свеклоуборочным?

— Движется. Со скрипом, правда, движется. Наша группа по ходовой части. Чертим, высчитываем. Интересное, конечно, дело. Думаю, получится. Капица — талантливый человек. Кстати, я и по этому делу тоже. Надо Капице помочь, Николай Гаврилович. Инженер с тридцатилетним стажем, конструктор блестящий. В оборонной промышленности много лет работал. А за себя Яков Клавдиевич постоять не может. Семья семь человек, четверо ребятишек, живут в одной комнате. Друг на друге сидят, я как-то заходил, и на деле отражается, никуда негоже. Вечно не высыпается. Дельный ведь человек, нужен заводу.

— А что Селиванов?

— Да что! Нету, говорит. Может, в самом деле нет… Дербачев быстро черкнул у себя в блокноте и спросил:

— Как отдохнули? То-то небось сейчас красота в деревне… Ходи, дыши, ничего не мешает. Вспомню порой молодость, вечерки — хорошо, черт возьми! Любите деревню?

Дербачев говорил искренне, так можно говорить с хорошо знакомым, близким человеком. Вспоминал войну, расспрашивал о Германии, опять возвращался к новой машине, к деревне. Он, кажется, совсем забыл о словах Дмитрия в самом начале, что пришел он по личному делу. Дмитрий вспомнил: «Ты кандидат партии?» Дербачев — проще и человеческому разговору рад. Не зря его Лобов нахваливал.

— Деревня? Что же — деревня! — сказал он неожиданно. — Деревни-то настоящей, в старом понятии не существует, крестьянин тоже исчезает.

Он увидел мгновенно насторожившиеся глаза Дербачева, удивленный прищур, плотно сжатые, большие мужицкие губы. «Надо вести себя осмотрительней», — подумал Дмитрий.

Дербачев подождал, а потом спросил:

— Вы говорите о перерождении крестьянства?

— Не знаю. Во всяком случае, что-то в этом роде происходит. Многие замечают. Слышал и в колхозе разговоры. Так считает и Лобов — председатель. Вы его знаете.

— Толковый мужик.

— Как мужик он, на мой взгляд, прав. С другой стороны, его правда — правда прошлого. Вот вы, секретарь обкома, как вы считаете? Класс крестьянства исчезает, не остановишь. По-моему, факт начинает принимать силу закона. Скорее всего, тут не беда, как думает Лобов, а закономерность.

— Любопытно. Вы можете пояснить свою мысль?

— Конечно. Вот мой дед, по матери дядька, — пояснил Дмитрий. — Он всю беду видит в начальстве: начальников, мол, стало больше, чем колхозников. Потом — Лобов. Тот говорит о другом, суть сводится к тому же. В колхозе не осталось людей. Люди уходят в город. Работать некому.

— С чем вы спорите? Действительно ведь колхозы обезлюдели.

— Николай Гаврилович, в колхозах людей больше, чем нужно! О какой производительности труда можно говорить? Колхозам нужен отток людей и приток машин. Взять ту же «Зеленую Поляну». Давайте посчитаем…

Дмитрий вместе с креслом придвинулся к столу — кресло скрипнуло.

Дербачев положил перед ним лист бумаги.

У Дмитрия стремительный косой почерк. Карандаш в больших, сильных пальцах похрустывал, цифры наскакивали друг на друга.

— Гм, — недоверчиво сказал Дербачев, вдумываясь. — Рассудил. А возможности государства? — И, переходя на «ты», быстро добавил — Тебе вынь и положь, проще простого. Так каждый дурак сумеет. А где взять?

— Тогда о чем говорить, Николай Гаврилович? Это экономическая необходимость. В сельском хозяйстве нужна революция. Колхозник не прежний мужик. Знаете, лапти, обряды, паневы. С него и спрос современный.

Техника, машины. Колхозник должен стать механизатором широкого профиля — трактористом, механиком, комбайнером. Иначе — чепуха, тупик. Нужно промышленное сельское хозяйство.

Дербачев ожесточенно потер переносицу, посмеиваясь про себя: «Давай, давай. Толкай речь. Агитируй меня за советскую власть».

— У нас немало намудрили, черт-те что намудрили, напутали! Главного не увидели — вот беда. Денежная, товарная система налицо, заинтересованность побоку. Этот процесс идет, его повернуть нельзя. Остается один выход, по-моему: скорее идти вперед. Слить крестьянина с рабочим, приравнять к индустриальному рабочему. И долой всякие побасенки. Ахают, охают о патриархальном мужике, о лаптях и паневах. Что за чушь? Слышал я как-то, читал. Наше спасение — в скорейшей индустриализации сельского хозяйства. — Дмитрий смял листок бумаги, сунул в карман. — Простите, Николай Гаврилович, собственно, не за тем пришел.

— Ладно, Дмитрий Романович, извиняться не стоит. Получился разговор такой — хорошо. — Он откровенно разглядывал собеседника. — Давно сельским хозяйством интересуешься?

— Я ведь родом из Зеленой Поляны. Мужицкого корня по матери. Читаю помаленьку, стараюсь быть в курсе. По роду профессии приходится думать о деревне. Что-то у нас не до конца продумано. Клепаем по раз утвержденному стандарту, и точка! Ни тебе ни вправо, ни влево от ГОСТа. Это аналогия. Чтобы поразмыслить да к местным почвам приспособить или что-то в этом роде — шалишь! Прожектер! Знай свой шесток. До сих пор никак не могу согласовать тему дипломной работы с шефом. «Сельхозмашины и повышение производительности труда». Иронизирует. «Поуже, говорит, возьми, поконкретнее, понадежнее». И с деревней так же. Ну где, скажите, записано, чтобы мужик без хлеба сидел? Простите, задержал я вас.

— Ничего. Вечер свободный? Едем ко мне. Перекусим. Самое время. Водки не обещаю, а чай будет. У меня тетя Глаша строгая. Там и договорим. Едем?

Не ожидая согласия, он нажал кнопку звонка. Ноготь на указательном пальце у него был искривлен и темнее остальных.

— Машину, Варвара Семеновна. Кончайте на сегодня. Вот отправьте, и все.

— Хорошо, Николай Гаврилович, — кивнула секретарша, забирая пакет, и через несколько минут Дмитрий сидел в машине рядом с Дербачевым, а еще через четверть

часа рассматривал просторную столовую в его квартире, тетю Глашу, принесшую дымящийся борщ, горячие тонкие, как папиросная бумага, блины, желтоватую сметану и кофе в затейливом фаянсовом кофейнике.

Дмитрий давно не ел и с аппетитом уплетал блины и иронизировал над собой. Выпала честь попасть в святая святых, сюда, вероятно, не заглядывали даже спецкорь!. Дербачев ему нравился, сумел заставить разговориться о самом наболевшем и блинчики уничтожал сосредоточенно, с жадностью.

— Грешный, с детства люблю блины. Так и не отвык. Ешь, ешь, не разглядывай. Тетя Глаша, тащите еще — мало! Добавить?

Дмитрий засмеялся:

— Да нет, хватит.

Тетя Глаша, румяная, пахнущая теплом, принесла новую тарелку блинов и сказала, что ее покойный муж любил закусывать блинами горькую. Дмитрий, прихлебывая кофе, вежливо ей кивнул.

— Знаешь, я как-то думал о твоей матери, Дмитрий. Жизнь давно оборвалась, а память осталась. Не та, газетная, трескучая, когда все искажается — не узнаешь. По-человечески просто помнится.

— Вы ее знали?

— Никогда не видел, а знать знал. Правда, странно? Вот ее нет, погибла. Представить, если бы жила… Взять сейчас, спросить: «Ну, как ты, Галина Ивановна, довольна?» Что бы она ответила?