Юлия Сергеевна стояла у колонны с Малюгиным и наблюдала за танцующими. Борисову танцевать не приглашали — робели, что ли. Так хотелось думать Юлии Сергеевне. Часто за умными разговорами, делая безразличное лицо при виде танцующих и вежливо, подчеркнуто вежливо раскланивающихся с нею мужчин, Юлия Сергеевна испытывала мучительное желание нагрубить собеседнику, вывести его из себя. Неужели все они, лезущие к ней с умными разговорами, не понимали, что она женщина, жен-щи-на! И любит музыку, веселье, красивые платья, танцевать любит — с Димкой на школьных вечерах первые призы брали! Ей до смерти надоели умные разговоры и кислые физиономии. Юлия Сергеевна недолюбливала праздники, не ходила на вечера — там она сильнее чувствовала свое одиночество. Жены сотрудников ее сторонились, считали гордой, высокомерной.

И чем сильнее страдало ее самолюбие, тем непринужденней и безразличнее держалась Борисова на людях.

Малюгин ничем не отличался от мужчин, с которыми сталкивалась Борисова по работе, старался показать ей свой ум и широкий взгляд на вещи. Юлия Сергеевна знала Малюгина давно, ценила его деловые качества и незаметно выдвигала.

— Хотела спросить вас, Владислав Казимирович. Что вы думаете о совещании?

Малюгин облизнул губы.

— Хорошо думаю, Юлия Сергеевна. Время все поставит на свои места.

— Ответ! — засмеялась Юлия Сергеевна не то осуждающе, не то одобряя. — Ох и дипломат вы!

Малюгин снова облизнул сохнущий рот и нахмурился. К ним подошел молодой мужчина, незнакомый, взглянул на Борисову. Она выжидающе замолчала. Мужчина наклонил голову, приглашая:

— Разрешите? Борисова переглянулась с Малюгиным, улыбнулась.

— Пожалуйста, — сухо и неприязненно, ругая себя за нерасторопность, ответил Малюгин, и Юлия Сергеевна пошла, чувствуя на себе многие взгляды.

Они были одного роста, и Юлия Сергеевна незаметно наблюдала за лицом своего партнера. Он вел. Его руки понравились Юлии Сергеевне. Они тверды, достаточно властны для мужчины, и, когда она вдруг сбилась с такта, руки тут же ее поправили и ободрили. Она шла дальше смелее, и свободнее, и четче, подчиняясь чутким рукам, негромким звукам вальса.

— А вы — красивая, — внезапно слышит Борисова и хмурится:

— Что?

— Жаль, опоздал на совещание. Познакомились бы на день раньше. Вы из какого района?

— А почему вы уверены, что познакомились бы? Столько народу здесь.

— Вас из тыщи угадаешь. Меня Семеном звать. Давайте знакомиться. Вяткин Семен. Агроном из Борисопольского совхоза.

— Быстро у вас выходит.

Он смущенно улыбается. В нем еще много неустоявшегося, юношеского. Наверное, только-только Тимирязевку окончил. Они молча, с удовольствием танцуют. Музыка умолкает, Юлия Сергеевна с блестящими глазами и вспыхнувшим румянцем легко и неровно дышит. Вяткин медлит убрать руку и благодарит.

Борисовой не хочется возвращаться к Малюгину с его умными рассуждениями и готовой улыбкой.

Вяткин решительно ведет ее к столикам с лимонадом и мороженым. Сам он с жадностью вгрызается в бутерброд с колбасой и, заметив ее взгляд, охотно смеется:

— Не успел поужинать, прямо с поезда. Хотите?

— Нет, не хочу. Вы очень вкусно едите. Вы давно из Тимирязевки?

— Нет, недавно. Первый год. А вы откуда знаете?

— По аппетиту.

Они смеются. Звенит звонок. В дверях в зал Вяткин успевает спросить разрешения проводить Юлию Сергеевну с концерта. Ей становится смешно, и она молча кивает.

— Я найду вас на выходе, очередь на вешалку займу! — кричит он через головы.

Она опять кивает, скрывая блеск насмешливых глаз.

Спускаясь с лестницы в шубке и пуховом платочке, Борисова сталкивается с Малюгиным и останавливается проститься. Малюгин смущенно покашливает.

— Вы хорошо танцуете, Юлия Сергеевна, — говорит он после паузы. — Кто этот решительный молодой человек?

— Борисопольский агроном. — Она пристально смотрит на Малюгина. — А вы и не догадались, Владислав Казимирович.

— Оробел, Юлия Сергеевна, признаться, оробел.

— Что так, Владислав Казимирович?

Они стоят и шутят, и Юлия Сергеевна предостерегающе поднимает руку. К ней подходит агроном, и Юлия Сергеевна смотрит на него с искренним удивлением. Она не узнает сильного и властного танцора, он весь тяжелеет, мнется с ноги на ногу, часто моргает. Теперь он не кажется Юлии Сергеевне молодым, красивым. Малюгин вежливо отходит.

— Простите, — тяжело ворочая языком, говорит Вяткин. — Я наболтал вам лишнего. Не знал…

Юлия Сергеевна понимает и морщится.

— Ну-ну, — говорит она, — какие пустяки, — небрежно кивает и проходит мимо.

— Простите, — бормочет агроном ей вслед.

Малюгин предупредительно открывает тяжелую дверь.

Борисова торопится, ей неприятно и никого не хочется видеть. Сухой колкий ветер ударяет с улицы, и Борисова с наслаждением подставляет ему лицо.

Совещание идет своим ходом. Несмотря на видимость благополучия (готовился проект решения, письмо в ЦК и товарищу Сталину), Юлия Сергеевна каким-то особым чутьем улавливала безошибочно: ставка Дербачева на совещание бита, взрыва не произошло. Дербачев держится превосходно и с упорством маньяка гнет свою линию. Юлия Сергеевна совершенно перестает понимать его. Элементарный практицизм подсказывает: в данный момент выгоднее отступить с наименьшими потерями, а не ломиться в открытую дверь. Если он вспоминает Ленина, то и Ленин учил вовремя отступать.

Ну и твердолоб мужик, сам себе готов вырыть могилу. Смешно надеяться. Там, наверху, не утвердят его проекты. Сплошной абсурд и непонимание обстановки. Или ему выгодно прослыть глупым?

И все же Юлия Сергеевна не может решиться на последний шаг и выступить против линии первого открыто. Никто из окружения Дербачева не решался, хотя растерянность и выжидание она читала в опущенных головах и ускользающих взглядах. Только председатель облисполкома Мошканец безоговорочно поддерживал Дербачева, хвалил Лобова и в перерывах всем доказывал, что они правы.

«Надо к чему-то подходить», — подумала Юлия Сергеевна, когда за день до закрытия совещания ей поручили отредактировать проект революции.

Все последние дни она ждала подобного хода со стороны п е р в о г о, — как видно, не в его характере останавливаться на полпути. Дербачев требовал полного и окончательного размежевания. Юлия Сергеевна не могла позволить захлопнуть себя в ловушку, — высказавшись открыто «за» или «против», она отрезала бы все пути к отступлению. Сказавшись больной, она наутро вызвала врача. В десять вечера раздался звонок Дербачева. Услышав его простуженный встревоженный голос (накануне с участниками совещания они ездили в очень далекий, запущенный колхоз «Коростыли» и промерзли; Дербачев до вечера ходил по угодьям колхоза, на ветру и морозе, до хрипоты доказывая необходимость вспашки многолетнего клеверища), Юлия Сергеевна почувствовала себя глубоко несчастной.

— Юлия Сергеевна, что-нибудь серьезное? Говорил я вам остаться в правлении, не ходить с нами по снегу. В ваших-то ботиночках. Февральские ветры злые. Я сам простужен, мы перцовку пили. Вам теперь отлежаться надо непременно.

Улыбаясь, опустив ресницы, Юлия Сергеевна поблагодарила его, пожелала успеха. Веселая, многолюдная поездка в колхоз была в самом деле хороша и сослужила ей пользу. Потом она узнала еще, что Дербачев очень быстро ходит. За ним никто не поспевает.

Чувствуя к себе отвращение, положив трубку, опустилась тут же на стул. Отступать поздно, да она и не хотела: отменить встречу с Клепановым было нельзя.

Не один раз перебрав аппарат обкома снизу доверху, облисполком и всех секретарей райкомов, она остановилась на Георгии Юрьевиче Клепанове не случайно. Она припомнила каждый косой взгляд в сторону Дербачева за прошедшие месяцы, каждый рассказанный вполголоса анекдот. Она понимала: проиграть в задуманном — значит проиграть все. А выиграть — выиграть тоже все. Дело зашло слишком далеко. «Промедление смерти подобно», — вспомнились ей ленинские строчки. В конце концов, она коммунист, хотя ей нет прямого дела до сельского хозяйства. И никто не осмелится сказать, что плохой. Она в последний раз взвешивала все «за» и «против». К делу нужно подойти предельно честно — и, самое главное, честно для самой себя. Здесь не место личным интересам, симпатиям и антипатиям.