Глава 26

– Слушай, ты ведь знаешь, что в искусстве я дуб дубом, – я отшатнулась от протянутой руки Джонни, сделала шаг назад, и чуть не уронила статую, которая стояла на пьедестале. Но успела подхватить её прежде, чем та упала на пол. – Видишь? Я представляю опасность для произведений искусства.

– У тебя глаз алмаз, и я хочу услышать твоё мнение, – серьёзным тоном заявил Джонни. – И, кроме того, это работа твоей подруги, значит, придётся немного помочь.

– На мой взгляд, они выглядят потрясающе, – я указала на стену, на которой висели три работы кисти Джен. – Там ещё достаточно места для, как минимум, ещё четырёх картин.

– Да, но каких? – в голосе Джонни прозвучали нервные нотки.

– Откуда я могу знать? Сам выбирай, – я разглядывала фотографии в рамках, разложенные на полу галереи. Но ближе подходить опасалась, чтобы не наступить на какую-нибудь.

Джонни кивнул на фотографию Джерада, сделанную в очень мягком свете.

– Эта?

– Мило. Думаю, подойдёт.

Он указал на другую.

– А эта?

– Эта тоже подойдёт! Они все подойдут!

Он расхохотался и покачал головой.

– Да уж, детка, ты и вправду ничего не понимаешь в искусстве.

Я обиделась.

– Я тебе говорила.

– Ты просто вбила себе в голову, что у тебя отсутствует понимание искусства, – возразил он. – Если хорошенько подумаешь, то обнаружишь у себя великолепный инстинкт. Ты видишь многое. Ну, ладно, выберу сам. Не забивай этой проблемой свою маленькую, миленькую головку.

Я показала ему язык.

– Какой ты нудный.

Джонни, как бы защищаясь, поднял руки.

– Ой, ты меня убила.

Он наклонился и переставил рамы по-другому. Я наблюдала за его действиями. С момента нашего разговора на кухне прошло несколько дней, но меня до сих пор мучали сомнения.

– Джонни.

Он не обернулся.

– Да, детка?

– Что заставило тебя стать художником?

Его руки мгновенно замерли. Он присел на корточки. Пару секунд сидел неподвижно, потом бросил на меня настороженный взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… ты начинал с фильмов, потом, насколько мне известно, сделал перерыв, а впоследствии обратился к искусству…

– Я всегда занимался искусством, – перебил он меня тихим голосом. – Только я никому не показывал. И не пытался создать впечатление, что я художник. Есть разница, решить, что ты художник, или просто признать, что ты им являешься.

– Я знаю, – я слегка прикусила нижнюю губу. – И… когда ты им стал?

Джонни поднялся на ноги, отряхнул ладони.

– Мне надо выпить. Будешь?

Не дожидаясь ответа, он отправился в кабинет, о котором у меня остались не самые радужные впечатления. Входить в него, не думая о неловком поцелуе, когда Джонни меня оттолкнул, не получалось.

Джонни выдвинул ящик письменного стола и извлёк из него бутылку Гленливета (прим.пер.: Гленливет – первая торговая марка шотландского виски). Налил в два стакана и протянул один мне. Я пригубила, скорчила гримасу и закашлялась.

– О, Боже! – произнесла я.

– Нет, – ответил Джонни. – Только виски.

Одним глотком он опустошил стакан, но прежде чем отставить его, подержал виски на языке. Затем посмотрел на бутылку, будто решая, налить ещё один или нет, но не налил. И посмотрел на меня.

– Что, на самом деле, ты хочешь узнать?

– Я хочу знать, что с тобой произошло. Или если хочешь, что заставило тебя принять решение стать художником. Почему ты начал выставлять свои работы, а не держать их в альбоме с эскизами.

Мужчина наклонил голову.

– Ты знаешь о моём альбоме с эскизами?

Этот вопрос наталкивал на вывод, что альбом не являлся продуктом моей фантазии. Следовательно, не такая я уж и сумасшедшая.

– Ну, да, разве у художников их нет?

Джонни налил себе ещё.

– Я хочу услышать от тебя лишь это, только и всего. Я не хочу, чтобы между нами были тайны. Я не хочу знать подробности твоей жизни, о которых ты мне не рассказывал. Я не хочу, чтобы ты умалчивал о кое-каких историях, думая, что я их уже знаю. Но даже если это и так, я хочу их услышать от тебя. Не более того.

От такой длинной тирады у меня перехватило дыхание, поэтому я умолкла и сделала глоток виски.

– О чём ты хочешь знать? О вечеринках? Наркотиках, фильмах, сексе? – Джонни вертел в руках стакан с янтарного цвета жидкостью. – Всё это было очень давно, Эмм. Книги и документы впечатлили бы тебя больше.

– Речь идёт не только об этом, – я провела пальцем по пуговицам на его рубашке. – Можешь мне рассказать, что происходило с тобой после 1978 года?

– Что происходило после 78-го года? Насколько мне известно, наступил 79-й.

Я закатила глаза и ткнула пальцем в его грудь.

– Не умничай. Я имею в виду, после того, как Эд Д'Онофрио покончил жизнь самоубийством в твоём доме.

Джонни издал глубокий вздох и задрожал.

– Что, на самом деле, ты хочешь знать, Эмм?

– Ну… раз ты не хочешь мне ничего рассказывать, тогда не надо. Но я знаю про самоубийство. По крайней мере, про то, что написано в фанатских блогах и документах. Но это умозрительные рассуждения, не так ли? – я отставила свой стакан в сторону и положила руки на бёдра Джонни. И посмотрела в его лицо, такое родное, такое красивое, такое любимое. – Они говорят, что ты сошёл с ума.

Джонни грубо рассмеялся.

– Да, можно и так сказать.

– Правда? – прежде чем он смог что-то ответить, я прижала палец к его губам. – Запомни, я хочу, чтобы ты знал, что, если это и так, мне абсолютно всё равно.

Он поцеловал мой палец, нежно куснул его, потом взял меня за запястье и положил мою руку себе на грудь.

– Тебе всё равно, что я сошёл с ума, и меня заперли в психушку?

Я покачала головой.

– Нет.

Джонни вздохнул.

– Проклятье, Эмм. Знаешь, как давно это было? Ты ведь не спрашиваешь меня о женщинах, с которыми я спал. Боже, лучше спроси, правда ли, что я на одном из концертов Элтона Джона опрокинул с ним по рюмочке за кулисами. В отношении таких историй можешь строить предположения.

– Это правда?

Ещё один поцелуй. Я почувствовала на губах вкус виски и ласковое горячее дыхание на моём лице, когда он снова заговорил.

– Возможно.

Я вздохнула.

– Джонни.

Недолгий смех перерос в тяжёлое молчание. Затем он прошептал:

– Если я скажу «да», ты захочешь узнать остальное?

Я кивнула.

– Если ты захочешь мне рассказать, я, возможно, смогу тебя понять. Это не моё дело. Я имею в виду, прежде чем познакомиться со мной, ты прожил целую жизнь…

– Ты тоже, – сказал он. – Целую жизнь. Мы оба её прожили. Только моя была длиннее.

– Но ты обо мне знаешь только то, что я рассказывала, – эти слова прозвучали громче и резче, чем я планировала. Мы оба вздрогнули. Я прижала руку к груди и чувствовала, как бьётся сердце. – Прости.

– Не за что прощать. Это ты прости, что я тебя разбередил. Если ты обо мне что-то хочешь знать, то просто спроси. Я тебе расскажу, хорошо? Если тебе это действительно надо знать.

Я заколебалась. «Действительно ли я этого хотела?» В моём мозгу крутились мысли, слухи и обрывки его истории. Они перемешивались с моими фантазиями, созданными, когда я блуждала в потёмках.

– Я хочу тебя узнать, – прошептала я. – Действительно узнать. Больше ничего.

– Ах, Эмм. Ты думаешь, у тебя не получится? – его рука скользнула по моей шее, обняла её. Пальцы легонько массировали шею. Но лицо Джонни оставалось серьёзным.

– Я не знаю, – печально вздохнула я. – Странные чувства.

– Ко мне?

– Да.

Мужчина притянул меня к себе. Я уткнулась щекой в его грудь. Непрерывные удары его сердца действовали утешительно. Также, как и его запах и прикосновение его руки к моей спине.

– Я тебя люблю, – произнёс он тихо.

Я вцепилась в него мёртвой хваткой.

– Я тоже тебя люблю.

– Я расскажу тебе всё, что ты захочешь узнать. Ты только спроси. Хорошо?

– Что случилось в семьдесят восьмом году?

Джонни вздохнул. Его сердце стучало с перебоями. Или это было моё сердце? Мужчина поцеловал меня в макушку.

– Тогда всё было ненормальным. Мы жили все вместе в одном доме. Это был мой дом, но все жили в нём. Кэнди, Беллина, Эд. Пол появлялся каждые две недели, чтобы снимать свои чёртовы фильмы, понимаешь?

– Да, понимаю.

– Он хотел стать вторым Уорхоллом или кем-то на подобие. Короче, знаменитостью. И делать фильмы, которые были бы настоящим искусством, понимаешь? Они и были искусством, – повторил Джонни. – Они всё же были искусством. Я не стыжусь того, чем мы тогда занимались, Эмм.

– Тебе и не надо этого стыдиться.

– С Сэнди мы расстались. Она сидела на наркотиках, и у неё совсем съехала крыша, от всего этого страдала Кимми. Однажды я ей сказал, что она должна оставить Кимми на моё попечение или отдать её своей матери.

Я откинулась назад, чтобы видеть его лицо.

– И что ты сделал? Я думала, ты не был для Кимми тем, кем бы хотел быть.

– Да, не был. Я уверял Сэнди, что хотел ребёнка, но это неправда, понимаешь? Я сам был ребёнком. Глупым, обречённым ребёнком, который находился под кайфом от внимания, которое ему оказывали. Я окунулся в эту жизнь, как в омут с головой. Мне постоянно твердили, какой я потрясающий. И, Боже мой, что мне было делать с ребёнком?

Я и представить себе не могла такую жизнь. Во время галлюцинаций она пробегала перед моими глазами, как кадры киноплёнки, а в реальности не происходила. Но для Джонни она была реальностью.

– И что она тогда сделала?

– К счастью, отдала Кимми своей матери. А через год отправилась в путешествие по Индии, за каким-то махараджей или гуру. Она вернулась исхудавшая и с какой-то инфекцией. Но это было потом. И может… Дерьмо, – вздохнул он. – Возможно, она окончательно свихнулась. Думаю, и мы все тоже. Первым был Эд.

От упоминания его имени мне стало холодно.

– Это его сценарии.

– Да. На редкость блестящий ум. Только… над нами всеми висело проклятие. Мы снимали короткие порнофильмы, изображали дешёвые постельные сцены…

– Они не дешёвка, – возразила я.

Джонни долго смотрел мне в глаза.

– Ты ни черта не понимаешь в искусстве, детка.

Вообще-то я никогда не видела ни одной его работы. О галерее я узнала из интернета.

– Ничего из того, что ты когда-либо делал, не может быть дешёвым.