Бесики все так же сидел на тахте и продолжал играть на тари, напевая вполголоса сочиненные им стихи. Анна сделала несколько шагов к балкону, чтобы уловить слова его песни.

Бесики, сидевший к ней вполоборота, продолжал петь:

Слушая песню, Анна тяжело дышала.

— «Я не Тинатин и не Нестан, — промелькнуло у неё в мыслях, — я Фатьма и сама должна признаться возлюбленному в своем чувстве».

Когда Бесики закончил последнюю строфу, Анна осторожно коснулась пальцами его кудрявых волос. Юноша невольно оглянулся.

Увидя Анну, он опустился на колени и почтительно поцеловал край её платья. Прикосновение её руки он принял за покровительственную ласку, но, подняв голову и встретив взгляд Анны, растерялся. Он быстро огляделся: не подсматривает ли кто? Бесики хотел убежать, но пылавшие глаза Анны сковали его и заставили забыть и испуг и уважение. Анна ласково приблизила к себе его голову. Бесики быстро встал, и вдруг они обнялись. Юноша впился губами в горячие уста Анны.

Из тронного зала послышались голоса.

— Этой ночью жду тебя в саду царевича... — успела шепнуть Анна и, как легкий зефир, скользнула по балкону и скрылась в своей комнате.

У неё кружилась голова. Она села на постель. Сняла парчовый пояс. Попробовала расстегнуть пуговицы на платье, но они не поддавались; она оборвала их по одной. Ей было тяжело дышать.

И вдруг Анна зарыдала. Слезы полились потоком. Ока и сама не знала, почему ей захотелось плакать в минуты, когда она чувствовала себя такой счастливой. Она уткнула голову в подушку и впилась зубами в расшитый бархат, чтобы сдержать рыдания.

Бесики некоторое время стоял на балконе ошеломленный. Когда Анна скрылась, он огляделся, и его снова объял тот жуткий страх, который он испытал, встретив горящий взгляд Анны. Что бы с ними было, узнай об этой встрече Ираклий? Правда, та часть балкона, где они обнялись, была укрыта от постороннего глаза, но Бесики прекрасно знал, что в каждом уголке дворца мог сторожить злой глаз, и тогда судьба Бесики была бы решена. Он, трепеща, оглядел все углы, заглянул даже в парк и собрался уходить, но в дверях столкнулся с царевичем Леваном.

— Что с тобой? На тебе лица нет, — обратился к юноше удивленный Леван. Он хотел спросить его ещё о чем-то, но вспомнил, что должен был передать дворецкому приказ Ираклия, прошел в вал и крикнул: — Мамуча! Отец приказал перевезти греков на Ахтальские рудники. — Вернувшись, он спросил Бесики вторично: — Почему ты такой бледный?

За это время юноша успел прийти в себя и глухим голосом ответил царевичу:

— Не знаю, может быть, от бессонницы.

— А если в походе придется не спать неделю, что с тобой тогда будет? — засмеялся Леван. — Иди сейчас же и готовься! Идем походом на Ахалцих. Только никому не говори об этом. Отец должен встретиться с Тотлебеном и едет к нему со всей свитой. Он приказал ехать и тебе. Отец пожаловал тебя половиной оклада мдивани. Я просил дать тебе полное содержание, но он отказал, говоря, что за свои стихи ты большего не заслуживаешь, а если в походе отличишься, тогда и получишь.

— Идем на Ахалцих? Будет бой?

— Турецко-лезгинское войско уже находится в Ахалцихе.

— Когда выступаем?

— Сегодня, часов в десять, когда стемнеет.

Бесики очень обрадовался, что его берут в поход, а главное тому, что надо отправляться этой же ночью. Он вздохнул свободно, как будто с его плеч сняли тяжелый камень. Восхищенными глазами взглянул он на Левана и вместе с тем подумал: «Знал бы ты, что затеяла со мной твоя тетка». Но он отвел эту мысль и радостно сказал:

— Какая приятная весть! Сейчас займусь сборами.

— Подожди, — остановил его Леван. — А знаешь, что тебе понадобится?

— Конечно!

— А ну, говори обо всем по порядку.

— Конь, чоха с гозырями, ружье, пистолет, кинжал, шашка, фляга, пороховница, бурка, торба.

— Есть у тебя конь?

— Тот мерин, которого ты мне подарил.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Леван, — Эту клячу тебе самому придется таскать в дороге. Скажи конюху, пусть оседлает тебе мою абхазку. Предупреди музыкантов, чтоб приготовили тебе саз или тари. Если у Тотлебена будет пир, отец обязательно заставит тебя спеть ту очаровательную песню, которую ты посвятил ему. Ты будешь в моей свите. А теперь иди!

Леван хлопнул по плечу Бесики и ушел. Бесики быстро сбежал по лестнице, проложенной в стене, спустился в нижний этаж, где помешались палаты Анны-ханум и где он занимал маленькую комнату.

Бесики радозался, сам не зная чему: тому ли, что отправлялся в поход, или тому, что свидание с Анной не состоится.

В сводчатом зале совета было прохладно.

В старину, при Ростоме, там стояла только одна тахта для царя. Князья и вельможи сидели на коврах. Такой обычай существовал до Теймураза Второго. Но Ираклий изменил эту традицию. Он велел поставить в зале длинный стол и позолоченные кресла. Вначале вельможи чувствовали себя неловко, — не зря говорится, что привычка сильнее веры. Мдиванбеги, привыкшие сидеть по-турецки, не знали, куда девать руки: держать ли их под столом или положить на стол, а Иасэ Амилахвари жаловался, что, сидя, как курица на насесте, он не может собраться с мыслями.

Раньше всех пришел секретарь совета, молодой Соломон Леонидзе. Он сел у конца стола и начал проверять записные книги. Соломон раньше служил причетником у епископа Тбилели. Однажды Ираклий, подписывая бумаги и постановления, обратил внимание на несколько грамот, написанных очень красивым почерком. Он спросил, кто их писал, и ему привели Соломона. Ираклия удивили начитанность молодого человека и умение себя держать. Царь приказал снять с юноши рясу и назначил его секретарем совета. Это был первый случай во дворце, когда наследственное право было обойдено. При дворе высокая должность обычно переходила от отца к сыну.

Вскоре пришли мдиванбеги и заняли свои места. В ожидании Ираклия они тихо беседовали. У мдиванбега Теймураза Цицишвили велась нескончаемая тяжба с Иоанном Орбелиани о спорных поместьях, и теперь они в сотый раз доказывали друг другу свои права. Оба ссылались на Иасэ Амилахвари, но тот не обращал на них внимания и беседовал с Кайхосро Авалишвили. Только Чабуа Орбелиани сидел молча, с достоинством, как подобает мудрецам, и не принимал участия в беседе мдиванбегов.

Чабуа даже своей внешностью отличался от мдиванбегов. Он был очень худ. Казалось, что его физическое развитие остановилось ещё в четырнадцать лет. К тому же Чабуа был совершенно лыс. Лицо его увяло, как пролежавшее всю зиму яблоко. Зубы у него были такие гнилые и черные, что, взглянув на них, собеседник невольно отворачивался. Однажды Бесики, шутя, спросил придворных дам, видели ли они ад, а если нет, то пусть заглянут в рот Чабуа. Эта шутка дошла до Чабуа, и он так её парировал: «Из этого ада можно услышать мудрые речи, а из его же рая исходят лишь прелюбодейные слова и мерзости».

Чабуа слыл признанным мудрецом и ученым. Хотя он не получил высокого образования, но щеголял тем, что наизусть знал «Жизнь философов и их творения». Единственный экземпляр этой книги случайно попал в руки Чабуа. Ему он и был обязан своей репутацией. Текст перевел с итальянского на грузинский пьемонтский патер Франческо сто лет тому назад. В этой книге излагалось учение знаменитых философов.

Если любители просвещёния в подтверждение своих взглядов цитировали Платона, Аристотеля и других известных мыслителей, Чабуа удивлял всех, авторитетно упоминая имена малоизвестных философов и историков, о которых лишь слышали, но с чьими произведениями никто не был знаком: «Прокл Диадах говорил...», «Плиний-стоик сообщает...», «Плутарх записал...».