Среди хлопот и приготовлений Иоанн мучительно силился вспомнить о каком-то забытом деле. Случайно попавшийся ему на глаза саз напомнил ему то, что он забыл. А именно: по приезде в Тбилиси он хотел повидать Бесики и порадовать юношу, сообщив ему, что его труды при дворе шаха наконец принесли плоды.

Как только Бесики явился, Иоанн подробно рассказал ему о последних событиях и, отечески похлопав его по плечу, добавил:

— Твои дела идут хорошо. Мне кажется, государь сожалеет, что разгневался на тебя.

— Да продлится жизнь нашего государя! А я-то все гадал, — улыбнулся Бесики, — что это за тайное дело, в которое не посвящают даже вельмож.

— Дело действительно тайное, сын мой. Тебе я рассказал о нем потому, что ты принимал в нем участие. Смотри не проговорись никому — ведь, если русские узнают об этих делах, выйдет большая неприятность. Они беспрестанно следят за нами.

Вошел слуга и передал Иоанну просьбу сестры государя немедленно её посетить.

— Должно быть, это по поводу свадьбы, — сказал Иоанн, — а у меня сейчас и времени нет для этого! Ну что же делать, придется исполнить её просьбу — ведь она сестра государя. Пойдем со мной, Бесики. Посмотрим, каковы будут её приказания.

Дом Иоанна стоял у Речных ворот, на той самой улице, которая вела от Апчисхатской церкви к палатам царевича Георгия и выходила на площадь перед царским дворцом. Иоанну и Бесики надо было пройти всего около двухсот шагов. По дороге они продолжали беседу о государственных делах. Бесики не собирался идти к Анне, но, увлекшись беседой, он не заметил, как они прошли весь путь и очутились в дворцовой галерее. Мухран-Батони продолжал оживленно разговаривать, и Бесики, который стеснялся его прервать, шел за ним, точно на поводу, пока оба они не очутились в гостиной Анны.

Взгляд, каким Анна встретила появившегося в её гостиной Бесики, ошеломил его.

Он почувствовал неприятное смятение и страх.

Чтобы скрыть свою растерянность, Бесики низко склонил голову.

— Мне кажется, что я здесь лишний, — с вашего разрешения я удалюсь!

Не дожидаясь ответа, он отступил к дверям и торопливо вышел из комнаты, точно вытолкнутый взглядом Анны.

Правда, тревожные предчувствия не давали покоя Бесики все эти дни, но он не ожидал, что они так скоро окажутся действительностью. Началось все это несколько дней назад, когда Бесики, случайно встретив в одном из залов дворца взволнованную чем-то Анико и заметив её заплаканные глаза, спросил о причине слез. Анико, всхлипывая и обнимая его, сообщила, что её скоро выдают замуж, но что она всегда любила и будет любить только его одного. Это неожиданное признание так поразило Бесики, что сначала он не ощутил ничего, кроме удивления, и постарался все обратить в шутку. Но при каждой новой встрече, стоило увидеть светящиеся радостью глаза Анико и услышать звонкий голос, он уже не только не старался погасить разгоревшееся в ней пламя, а напротив, все больше поддавался охватившему его чувству. Так произошло и в тот раз, когда Гульвардис оказалась случайной свидетельницей их свидания.

Молния, которую метнул в него разгневанный взгляд Анны, мгновенно отрезвил Бесики. Он понял, как сильно он провинился перед нею. Проходя по галерее, он машинально глядел по сторонам, словно ища выхода из своего ужасного положения. И неожиданно встретился с Анико. Она шла из сада — радостная, счастливая своей любовью, полная мыслей о возлюбленном. Она знала, что он никогда не сможет стать её супругом, но это не тревожило ее. Она даже не задумывалась над этим. Она любила Бесики наивной любовью и, считая себя победительницей над всеми поклонницами молодого поэта, была преисполнена чувством необычайной гордости.

С сияющими глазами шла Анико из сада, когда встретила по пути Бесики и услышала от него, что она не должна принимать всерьез их любовь, что ей нужно забыть обо всем, что было между ними.

— Я только пошутил, — добавил Бесики. — Разве допустимая вещь — любовь между нами?

В первую минуту Анико показалось, будто её окатили холодной водой, она вздрогнула и растерянно заморгала глазами; затем, придя в себя, она пристально поглядела на Бесики и, убедившись, что он не шутит, вдруг с такой силой ударила его по лицу, что на его щеке появился отпечаток всех её пяти пальцев. Гордо подняв голову, она быстро прошла в свою комнату, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

— Что это ты написал, юноша? — Леван взял в руки листок, прилег на тахту и начал читать: — «Сад тоски...»

— Не надо, не стоит читать! — Бесики протянул руку, чтобы вырвать листок.

Леван отвел руку Бесики.

— Погоди, дай прочесть. Я хочу узнать, что за тоска овладела тобой, пока меня не было здесь:

— Кто же эта роза? Говори сейчас же!

— Никто. Разве каждое стихотворение, написанное поэтом...

— Молчи! Знаю я твои проделки.

Бесики вновь попытался отобрать стихи у Левана.

— Прочтем потом.

— Да погоди же!

Убери руку!

Бесики отнял наконец листок у Левана, который расхохотался, прочитав последнюю строчку.

— Скажи правду, которая из женщин упрекает тебя в непостоянстве? Супруга ага Ибреима? Но ведь у тебя сейчас должен быть медовый месяц: ага уехал в Россию. Впрочем, кажется, я все понял. Ты явился к ней, как Автандил к Фатьме, а она выпроводила тебя вон!

Утомленному делами Левану хотелось отдохнуть, он был расположен шутить и забавляться. Он приказал затопить камин в большой комнате и в ожидании ужина развлекался беседой с Бесики. Бесики же, которому хотелось расспросить царевича об интересовавших его делах, все время старался изменить направление разговора, тем более, что Леван своими добродушными шутками бередил его душевные раны.

— Ты слышишь? Говори сейчас же, кто эта другая, для которой горит твоя лампада? — настаивал Леван.

— Когда государь изволил вернуться?

— Ты отвечай лучше на мой вопрос! Не твое дело, когда изволил вернуться государь. Кто она? Сандухт? Или Ашхени? Ну чего молчишь? Ох и устал же я! Столько времени в седле, а завтра опять ехать, на этот раз в Мухрани, на помолвку Анико с имеретинским царевичем.

— Я должен сопровождать тебя?

— А как же? Ты правитель моего двора, мой министр и мой постельничий... Кстати, как идут мои постельные дела с Малалой? Я могу её повидать сегодня ночью?

— Я хочу попросить, ваше высочество, кое о чем...

— А ну-ка, вставай! — И Леван слегка подтолкнул Бесики носком сапога. — Уселся у меня в ногах, точно ангел смерти!

— Ангел смерти не садится в ногах, царевич!

— Зажги свечи. Не видишь, темно. Позови дворецкого, пусть несет все, что полагается для ужина.

Пока Бесики звал слуг, явились и гости. Пришли мдиванбег Рамаз, Сулхан Бектабегишвили и Агабаб Эристави. Предводительствовал ими Давид Орбелиани, который, войдя в комнату, сразу закричал:

— А ну-ка, шурин, где твой ужин?

— Сейчас! Все готово! — Леван встал, чтобы приветствовать гостей. — Пожалуйста! Кого я вижу! Это ты, Агабаб? Когда ты вернулся?

— Только что, — ответил Агабаб и погладил свои длинные усы, словно собирался заложить их за уши. — Мы уже давно были бы здесь, но обоз с добычей задержал нас.

— Крепость взяли?

— Разве вам не докладывали?

— Я ничего не знаю.

— Мы овладели городом и разрушили деревни. Взяли бы и крепость, но российский уполномоченный Львов посоветовал нам оставить ее. Он считает, что пользы от этой крепости не будет никакой, так как вплотную над ней расположено плоскогорье и она совершенно беззащитна. Достаточно врагу занять плоскогорье, и несколько стрелков перебьют весь гарнизон. Держать войска в Хертвиси нет никакого смысла: зимой дороги в Грузию будут отрезаны, и турки, которые занимают Ацквери, Ахалцих и Ахалкалаки, будут иметь полную возможность вернуть себе Хертвиси.