Старшина был частым гостем в русском посольстве, и благодаря его близости с послом капитан Львов был подробно осведомлен обо всех этих событиях.

Двадцатого ноября Львов послал Панину письмо, в котором, между прочим, писал:

«...из переписки моей с генералом Сухотиным, которая недавно была переслана мною вашему сиятельству, узнаете о действиях царя Ираклия, а также о заключении нм мира с ахалцихским пашою. Этим заключенным миром его светлость навлекли на себя большинства своих подданных, особенно усердных к нам князей, явное недовольствие, что вместе с полученным известием о покорении нами Крыма весьма поколебало царя Ираклия, который, чтоб это весьма непристойное к нам действие как-нибудь искупить, искал разные средства, и отчасти его искупил походом на Хортвиси и разорением турецких сёл...»

Ираклий также прекрасно знал, что происходит в городе, но в настоящее время его совершенно не беспокоило недовольство горожан и двух-трех князей: с внутренними затруднениями он легко мог справиться. Гораздо больше волновала его надвигающаяся на страну опасность: Ираклий знал, что, когда в Грузии не останется больше русских солдат, шайки горцев-грабителей со всех сторон, как стаи волков, набросятся на страну.

В день 30 декабря, накануне отъезда Левана и Антония в Россию, Ираклий созвал совещание. Кроме членов посольства на совещании присутствовали мдиванбеги и сардары. Государь желал обсудить вместе с ними условия, на которых Грузия могла бы войти в русское подданство. Эти условия были заранее выработаны им, и сейчас он прочел их присутствующим.

Ираклий выражал согласие войти в подданство русской императрицы и просил, чтобы в Грузию было прислано регулярное войско численностью в 4000 человек. Грузинский престол непременно должен был принадлежать грузинскому царю и его потомкам. Грузинская церковь сохраняла свою собственную главу — сан католикоса оставался неприкосновенным. Россия должна была вернуть в Грузию освобожденных из крымского плена грузин. Для расходов на содержание войска Россия должна была предоставить Грузии заем; Ираклий обещал погасить его в течение нескольких лет.

По выполнении Россией этих условий Ираклий обещал отправить ко двору русской императрицы заложников — одного из царевичей и нескольких князей и дворян.

Сверх того, он брал на себя следующее обязательство; половину доходов, получаемых от разработки рудных богатств в Грузии, вносить в казну её величества.

Установить во всем своем царстве ежегодный денежный сбор в пользу России в размере четырнадцати шаури (около 70 коп.) с каждого жителя.

Ежегодно посылать русской императрице четырнадцать лучших лошадей.

Отправить с собственным караваном и сдать в Кизляре две тысячи ведер вина наилучшего качества.

После прихода русских войск в каждом вновь присоединенном или освобожденном от турецкого владычества крае учреждать денежный сбор в таком же размере, какой установлен для русского крестьянства.

И, наконец, когда в Грузии наступит мир и спокойствие, призвать для службы в войске императрицы крестьян по стольку же душ со двора, как в России.

— Нет ли чего-нибудь в этих условиях, что оскорбляло бы наше достоинство? — спросил Ираклий присутствующих, окончив чтение и окинув собрание взглядом поверх очков.

— Без сомнения, нет, — ответил за всех Чабуа. — Это едва ли десятая доля того, что мы отдавали шаху; но Ирану мы подчинялись, тогда как у русской императрицы только просим покровительства. Я думаю, напротив, что мы берем на себя слишком мало обязательств, государь, боюсь, как бы...

— Нет, это не мало! — прервал его Ираклий. — Слишком большая тяжесть может раздавить нас. Сказано — обещать много значит рано состариться. Русская императрица богата, она не ждет от нас иной выгоды, кроме того, чтобы Грузия воздвиглась неодолимой крепостью на границе её великого государства. Наш зять, князь Давид Орбелиани, хмурится и глядит на нас с укором. Чувствую, что он чем-то недоволен. Может быть, ты поделишься с нами своими мыслями, сын мой?

— Ничего особенного, государь, — ответил Давид с поклоном и улыбнулся. — Я вспомнил одну басню и, если вы не разгневаетесь на меня, расскажу ее.

— Какую басню?

— В книге Саба-Сулхана Орбелиани «Мудрость лжи» евнух Рукха рассказывает басню об устрице. Когда устрица увидит поблизости рака, она смыкает створки своей раковины. Рак же, подойдя вплотную к устрице, ставит свою клешню около самого устья створок и ждет. Как только створки на мгновение раздвинутся, он немедленно просовывает между ними свою клешню. Постепенно он проникает внутрь раковины и съедает все, что там есть живого. Господь дал нам в числе прочих благ исполинские горы, которые крепче любых крепостных стен. Может статься, что мы, подобно устрице из басни, открываем вход в свою крепость и позволяем раку просунуть в неё свою клешню...

Ираклий, казалось, не сразу понял смысл речей своего зятя. Некоторое время он пристально смотрел на Давида. В зале царила тишина. Все напряженно ждали, что ответит царь на эту остроумную басню.

— Гм... сомневаюсь, чтобы нас можно было сравнить с тем слабым, податливым существом, которое скрывается между створками морской раковины, — в голосе Ираклия чувствовались гнев и недовольство. — В нашу крепость просовывали клешни и более сильные враги, чем рак, но мы милостью божьей отсекали немало таких клешней.

Ираклий склонился над листом бумаги, который держал в руках: казалось, он собирался продолжать чтение, на самом же деле он старался подавить вспышку нарастающего гнева. Царь прекрасно понимал, что подвергает свою страну большой опасности, но иного выхода не было. С душевной болью отдавал себе в этом отчет Ираклий. Он старался успокоить себя подобно обманутому жениху, которому подсунули некрасивую невесту и которому ничего другого не остается, как только делать вид, что судьба послала ему красавицу.

— Правда, риторика есть искусство, наделенное великой силой, — продолжал Ираклий, точно разговаривая сам с собой, — слово убеждающее есть орудие в делах гражданских, в искусных речах выражается красота мысли. Но в делах государственных риторика холодного разума предпочтительнее риторики пламенного чувства.

Давид встал, приложил руку к сердцу и низко склонил голову:

— Прости мне дерзкие речи, государь. Что мне делать, если сердце мое жжет жестокий огонь? Не гневайся и не осуждай меня.

— Не осуждаю и не гневаюсь, — смягчился Ираклий и улыбнулся зятю, который стоял перед ним с опущенной головой, как ребенок, покорно ожидающий наказания, — речи, имеющие в виду благо отечества, дозволены и благословенны господом. Нам необходимо уберечь страну от множества бедствий. Если дело требует, не надо щадить никого. По-вашему, я ошибаюсь? Не стесняйтесь разоблачить мою ошибку. Я ищу покровительства России для того, чтобы добиться мира и спокойствия хотя бы на десяток лет, чтобы тем временем возродить страну, населить деревни, заняться разработкой рудных залежей, накопить богатство... После этого пусть хоть тысяча раков просунет свои клешни в нашу крепость — они будут бессильны повредить нам. Нам необходимо передохнуть хотя бы на короткий срок. В палящий зной мы стремимся к тени. Никто нас за это не осудит. Итак, что же вы приговорите, высокие гости? Может быть, я не прав?

— Истинны, истинны ваши слова, государь, да благословит господь ваши думы и замыслы, — почти в один голос ответили собравшиеся. Все разом заговорили, поднялся шум, зал стал похож на пчелиный улей.

Мнение царя разделяли почти все присутствующие, кроме Давида и его единомышленников из молодежи, которые хранили молчание.

Все как будто было готово к отъезду, однако Леван не сумел покинуть Тбилиси раньше января. По приказу Ираклия царевич и католикос Антоний должны были выехать каждый в сопровождении тридцати человек. Свиту Левана составляли десять князей и двадцать дворян; свиту Антония — десять епископов и двадцать священников. Многие из них в свою очередь брали с собой слуг: поваров, пекарей, конюхов, караванщиков и других. Кроме того, к посольству был придан охранный отряд числом в шестьсот человек. Нужно было увязать целую гору поклажи и съестных припасов для всего этого огромного количества людей. Особенно сложно оказалось уложить вещи Левана. Это было обязанностью Бесики. Он, как приближенный царевича, должен был в точности знать, где находится каждая его вещь и каждая часть его одежды, чтобы в случае необходимости сразу найти её. А Леван брал с собой до шестидесяти смен разного платья.