Пятого января стояла ясная, но холодная погода; солнце совершенно не грело. Закутанную в бурку Анну знобило после бессонной ночи. Она усиленно подгоняла свою лошадь и ни разу не обернулась назад, в сторону Тбилиси.

Пятого января 1773 года, ровно через год после отъезда из Тбилиси, в бревенчатом доме на главной улице Астрахани, где помещался, царевич Леван, собрался весь состав посольства. Надо было решить вопрос: ждать ли дальше приглашения из Петербурга или возвращаться на родину? ещё 29 января прошлого года посольство прибыло в Астрахань, где его задержал губернатор Никита Бекетов, со всею учтивостью заявивший царевичу, что до получения соответствующего решения от её императорского величества он не имеет права пропустить дальше представителей грузинского царя. Губернатор обещал царевичу и католикосу немедленно послать в Петербург курьера и заверял их, что ответ получится не позже, чем через полтора месяца.

С тех пор прошел год.

Больше всех страдал от ожидания Леван, которому не давала покоя оскорбленная гордость. Если бы не настояния католикоса Антония, он давно вернулся бы со всем посольством в Тбилиси. Правда, губернатор всячески старался развлечь царевича и даже устраивал балы в его честь, однако победить холодность Левана он не мог. Леван не прикасался к кушаньям за столом, а на кокетливых барышень, старавшихся привлечь его внимание, не поднимал глаз. Губернатор устроил специально для его развлечения охоту на волков, показывал ему бесчисленные табуны лошадей, возил его на судне по Каспийскому морю, но ничто не могло развеселить царевича. Бекетов всячески старался объяснить действия русскою правительства ссылкой то на наводнение, вследствие которого будто бы закрылись все дороги из Петербурга, то на чуму в Москве, заставившую установить повсюду карантины, но царевич ничему не верил. Левану, выросшему в стране, где гость считается посланцем божьим, будь то в царском дворце или в хижине простолюдина, непонятна была такая непочтительность к христианскому патриарху, к любимому сыну царя и, наконец, к самому царю Грузин. Поэтому он каждый раз выслушивал «объяснения» Бекетова с нахмуренным лицом и всячески давал ему почувствовать свое глубокое возмущение.

Когда, проснувшись утром 5 января 1773 года, Леван вспомнил, что истек уже год с тех пор, как они покинули Тбилиси, он тотчас же вскочил с постели и приказал слуге позвать к нему для совещания всех сопровождавших его князей, дворян, епископов и священников. Приглашать католикоса он отправился сам. Когда все члены посольства были в сборе, Леван обратился к присутствующим со следующими словами:

— Я думаю, что нам не стоит больше ждать. Мера оскорблений переполнена, и мы могли убедиться в непочтительном отношении к нам со стороны петербургских властей. Правда, духовный отец наш, его святейшество католикос Атоний советует нам терпеливо ждать, но, по-моему, лучше поскорее покинуть эти места, дабы не подвергаться дальнейшим унижениям. Русские войска, оказывается, полностью выведены из Грузии. Чего же мы здесь ждем? Ясно, что императрица решила порвать с нами. Вот уже год, как она заставляет нас ожидать у своих дверей, не желая принять хотя бы в качестве простых гостей! Я решил вернуться в Грузию и надеюсь, что его святейшество согласится со мной.

— Я думаю, сын мой, что раз мы уже потеряли так много времени, то можем подождать ещё две недели. Ведь ещё не получен ответ на новое, недавнее письмо губернатора к императрице. Кроме того, мы не можем вернуться домой без разрешения государя нашего, царя Ираклия.

— Я беру на себя всю ответственность и сам предстану перед государем, — прервал католикоса Леван, — только уедем отсюда! Достаточно с меня унижений!

— Эх, сын мой, мы приехали сюда затем, чтобы решить судьбу нашей страны, а для этого, если потребуется, можно вынести и большие унижения.

Все согласились с католикосом, и хотя многих не меньше, чем Левана, томило ожидание, решено было ждать дальше, тем более, что от Ираклия не было новых распоряжений.

Леван был вынужден подчиниться мнению большинства. Он по целым дням молча сидел у окна и смотрел на замерзшую реку, на вытащенные из воды мачтовые суда, на перевернутые вверх дном лодки, на покрытое серо-синими тучами небо. Такой же точно встретила его эта гордая река год назад; она была тоже покрыта льдом и по ней ездили на санях. По тогда Леван совсем иначе представлял себе будущее и с восторгом осматривал этот большой своеобразный город. Год назад Левану ещё не было знакомо горькое чувство заброшенности в чужом краю, и когда, по приезде, все пошли в храм, чтобы поклониться могилам Вахтанга Шестого и Теймураза, он не ощутил ничего, кроме чувства почтения перед гробницами предков. Но теперь — спустя год — Леван невольно вспомнил этот день и задумался над судьбой этих двух царей и многих других славных грузин, похороненных на границе этого необозримого и великого северного государства. Ведь и они, эти усопшие, пришли сюда в надежде найти здесь счастье своей страны, но напрасно бродили по чужбине... А когда решили вернуться домой, у них уже не хватило сил добраться до родины.

Мрачно сидел у окна юный царевич Леван, не разговаривая ни с кем и никого не подпуская к себе. Один только Бесики осмеливался заговаривать с ним и то лишь для того, чтобы позвать его к столу и робко напомнить ему, что его ждут гости. Все считали, что один Бесики мог бы развеселить царевича, и осыпали его упреками за то, что он, будучи наперсником Левана, не старался рассеять его тоску. Никто не знал, что Бесики страдал не меньше Левана и что в начале путешествия царевич сам старался его развеселить. В первые дни после отъезда из Тбилиси Бесики так упорно молчал, точно дал обет не размыкать уста до смерти.

— Что с тобой, соловей? — спрашивал его Леван. — Нельзя ли нам узнать, в чем дело? Не слышишь? Может быть, язык проглотил? Болит что-нибудь? Нет? Так что же с тобой? Отчего ты онемел до того, что даже не удостаиваешь нас ответом? Может быть, горишь в огне любви? Эй, ты, рыцарь, отвечай! — так тормошил Бесики Леван, стараясь развлечь друга веселыми шутками.

Но Бесики оставался безучастным ко всему окружающему. Отъезд его из Тбилиси произошел в такой спешке, что он не успел повидаться с Анной. Множество дел навалилось на него в ночь перед отъездом, и он не успел оглянуться, как настало утро. Он хотел написать Анне письмо и в нем попросить прощения за то, что не сумел исполнить её желание, но, как только рассвело, Леван отдал приказ садиться на лошадей и отправляться в дорогу. Сам Ираклий провожал царевича до Мцхеты, и, разумеется, в этой сумятице не приходилось и думать о посылке письма.

Бесики успокаивал себя мыслью, что напишет своей столь вероломно покинутой возлюбленной с дороги, но и это оказалось невозможным. В Мцхете посольство остановилось лишь на короткое время, чтобы только прослушать молебен в храме и сейчас же продолжать путь. Дни были зимние, короткие; утром, когда садились на лошадей, было ещё темно; весь день ехали без отдыха и вечером расседлывали лошадей опять в темноте. Ночевали все вместе, в полутемных хижинах, где не только невозможно было писать, но даже едва удавалось различать друг друга.

Постепенно Бесики забыл не только о письме, но и о самой Анне. А когда, миновав Кизляр, они повернули на Астрахань и перед ними впервые открылось необозримое у берегов море, такое же безбрежное, как терские степи, Бесики погрузился в удивительный мир каких-то совершенно новых, необычных ощущений. Он точно забыл о действительности, о человеческих чувствах и целиком растворился в пространстве, в бесконечной природе. Бескрайние поля и облака над ними, теряющаяся вдали синь моря, опять поля и облачный небосклон от одного края земли до другого... Правда, оглянувшись, некоторое время можно было увидеть покрытые снегом исполинские вершины Кавкасиони, но вскоре они исчезли, растворились в дымке. Вокруг расстилались безбрежные степи, небо было покрыто то прозрачными и легкими, как вуаль, то рваными, похожими на клочья ваты, облаками; местами виднелись скопления туч, похожих на свирепых, лохматых великанов. Потом показались стоянки кочующих калмыков и табуны их рыжих лошадей.