Наконец путешественники достигли величественной Волги. На противоположном берегу раскинулся город с высоко взметнувшейся колокольней и целым лесом корабельных мачт в гавани. Бесики после путешествия в Иран было не в диковинку пересекать большие пространства, но в Иране каждая область страны была отграничена, отделена от других областей. Там горы разделяли страну на тесные участки, здесь же земной простор был так величественно безграничен. Так же широко и правильно раскинулся город со своими широкими улицами, со стройными рядами бревенчатых домов, с заваленной бочками, мешками и тюками пристанью, с караванами верблюдов, с осоловевшими от водки гуляками. Как только посольство разместилось по домам и стало известно, что придется ожидать здесь разрешения на дальнейшее следование, Бесики сел писать Анне письмо, которое сейчас же отправил с гонцом, поскакавшим в Тбилиси. После этого он сразу успокоился, как будто маленького почтительного письма было достаточно, чтобы уладить недоразумение между ним и Анной.

Бесики развеселился и теперь в свою очередь старался приободрить царевича, который, столкнувшись с непредвиденным препятствием, сразу же пришёл в дурное настроение. Бесики пел царевичу под аккомпанемент тари, писал песни и сочинял комические стихи. Если бы не общество, этого жизнерадостного поэта, Леван едва ли сумел бы один справиться со своей тоской. Бесики был также поставщиком всяческих новостей. Он бывал в городе, ходил на пристань и на постоялые дворы и всегда был осведомлен о том, что творилось вокруг; он знал, сколько судов прибыло из Ирана, куда направляются караваны верблюдов, кто приехал в город или уехал из него. Он первый узнал о прибытии иранского посла, которого привез большой корабль. Никита Бекетов встретил посла на пристани и сразу же отправил его в Петербург.

Это так возмутило царевича, что он стал собираться в Грузию, но Антоний твердо воспротивился его решению и отечески посоветовал ему терпеливо сносить все неприятности. Это было в середине лета. Осенью посол Керим-хана снова появился в Астрахани на обратном пути из Петербурга. Узнав, что послы царя Ираклия все ещё ожидают разрешения ехать дальше, он смеялся от души! «Слава аллаху! Поймут ли наконец грузины, что им надо держаться дружбы с нами, а не искать новых друзей?».

Когда Левану рассказали об этом, он помрачнел и сел писать отцу письмо. Он умолял Ираклия не унижать себя и не делать своих послов посмешищем в глазах всего света, а разрешить им всем вернуться назад, если он хочет увидеть своего сына живым. Ответа Леван не получил. Из Моздока пришло сообщение, что в Кавказских горах выпал большой снег и все дороги закрыты. Ничего другого не оставалось, как сидеть и терпеливо ждать. Самыми тяжелыми и скучными оказались последние две недели. Леван твердо решил не позднее 20 января отправиться в обратный путь и считал не только дни, но и часы, оставшиеся до срока, который он себе поставил.

Семнадцатого января прискакал фельдъегерь из Петербурга. Он привез губернатору рескрипт императрицы, согласно которому грузинской делегации разрешалось явиться к её величеству. Бекетов так обрадовался этому, что тотчас же лично явился к Левану порадовать его вестью о высочайшем разрешении.

Все торопливо приступили к дорожным приготовлениям. Панин писал, что согласно желанию императрицы свита царевича Левана и католикоса-патриарха Антония должна состоять не более чем из двенадцати человек, а остальные члены посольства царя Ираклия должны вернуться назад в Грузию. Губернатор хотел в точности выполнить приказ Панина, но Леван твердо заявил, что у каждого представителя царской семьи должно быть не меньше десяти человек сопровождающих. В конце концов Бекетов согласился на то, чтобы вся свита посольства состояла из двадцати человек. Вечером в канцелярию губернатора явился начальник телохранителей царевича, Заал Бараташвили, и продиктовал одноглазому губернскому секретарю список лиц, сопровождающих царевича и католикоса. Переводчик, кизлярский священник Гавриил Яковлев, не только переводил на русский язык названия должностей, занимаемых спутниками царевича, но и старался переделывать их фамилии на русский лад.

— Как? Судья Кайхосро Андроникашвили? — переспрашивал Яковлев и диктовал одноглазому секретарю: — Пиши: «грузинский судья Кайхосро Андроников».

— Мдиванбег Сулхан Бектабегишвили, — продолжал Заал.

— Мдиванбег? Погоди, как будет мдиванбег по-русски? Мдивани — это секретарь, а мдиванбег... да, обер секретарь Сулхан Бектабегов... Адъютант царевича Заал Баратов...

— Почему Баратов? Пусть напишет Бараташвили.

— По-русски так получается. Дальше?

— ещё запиши мейтари царевича, дворянина... Ну, этого нашего, как его зовут? Сына Захария Габашвили...

— Мейтари? — призадумался Яковлев. — Что такое мейтари? Ах да, вспомнил, пиши: камердинер Бесарион Габаонов.

— Письмоводитель Георгий Степанашвили.

— Писарь Георгий Степанов, — продолжал Яковлев.

Таким образом был составлен список. Записали: суфраджа — кухмистером, книжника — библиотекарем, личного слугу царевича — камер-лакеем, казначея — ключником. Заалу объявили, что согласно приказу из Петербурга царевичу Левану со свитой так же, как некогда царю Теймуразу, будет выдаваться на расходы по 420 рублей, а во время пребывания в Петербурге — по 1000 рублей в месяц. Кроме того, для постоянного нахождения при особе царевича был назначен эскорт из двадцати солдат с одним прапорщиком, двумя сержантами, двумя капралами и одним барабанщиком.

Чем ближе была цель путешествия, тем бодрее становилось настроение царевича, тем почтительнее и внимательнее становились встречающие. У московской заставы Антония и Левана встретил с музыкой и пальбой из пушек сам градоначальник. Затем обоих послов посадили в кареты, а остальных в возки и повезли в храм Василия Блаженного, где Антоний отслужил службу на грузинском языке, а свита его исполняла грузинские церковные песнопения. Бас архидиакона Гайоза привел всех присутствующих в изумление. Вокруг говорили, что такого мощного баса давно не слыхали в московских храмах. На патриаршую службу собралось множество проживающих в Москве грузин, которые заблаговременно узнали о приезде царевича и католикоса. Все те, которые не имели причин питать вражду к Ираклию или Антонию, поспешили в храм Василия Блаженного. Грузины из Грузии и грузины — жители Москвы, знакомые или незнакомые между собой, взволнованно обнимались, приветствуя друг друга.

Грузины-колонисты начали появляться в Москве ещё в XVI веке. Сюда приезжали и селились одиночные грузинские семьи или опальные князья и дворяне, или беглые крестьяне, или же потерявшие престол цари и царевичи со своими свитами.

Самая значительная группа грузинских колонистов появилась в Москве в тридцатых годах XVIII века.

В 1720 году Петр Первый предложил каргалинскому царю Вахтангу выступить совместно с ним против Ирана. Царь Вахтанг решил, что наступило время осуществить заветную мечту — заручившись поддержкой могущественной державы, освободить Грузию от иранского господства и вернуть ей захваченные Турцией южногрузинские области.

Пятнадцатого июля 1722 года Петр обнародовал манифест о походе в Иран.

Вахтанг немедленно двинулся в поход и стал ожидать прихода русских войск в Ширване, где, согласно уговору, должны были встретиться обе армии. Несколько месяцев прошло в ожидании, наконец в ноябре прибыл посол от русского царя, который сообщил, что Петр откладывает поход до следующей весны. Вахтанг был вынужден вернуться в Тбилиси. Разжеванный шах отнял Картли у «вероломного вассала». ещё тяжелее были для Вахтага последствия русско-турецкого соглашения: султан признал права России на побережье Каспийского моря, а Петр уступал Турции всю Восточную Грузию, то есть Картлию и Кахетию. Весной правитель Кахетии Константин, по повелению иранского шаха, вторгся в Тбилиси с большим войском, набранным из лезгин. Взяв город, лезгины разорили его так, что в течение столетия город не мог вернуться к прежнему благосостоянию. В то же время на Тбилиси двинулись турецкие войска, которые в июне заняли город без боя.