— Не будь этих черт у русского человека, вряд ли он. смог бы так далеко продвинуть границы своего государства. Мы добрые христиане, а не жестокие магометане или злые католики, которые именем Христа истребляли гугенотов. Я на ту беспредельную преданность русскому престолу, кою проявил и проявляет грузинский царь, я, как русский человек, беря пример с вашего величества, не могу не ответить взаимном преданностью этому маленькому государству... Ваше величество сами изволили сейчас высказать сожаление по поводу того, что не смогли исполнить просьбу царя Ираклия. Я по глазам царевича видел, сколько грусти...

— Ах, этот царевич меня очаровал, — перебила Екатерина. — Должна признаться, что до сих пор у меня к Ираклию было неприязненное чувство. Я его представляла себе грубым, злым и диким варваром. А теперь, глядя на сына, у меня совершенно переменилось мнение и об отце. Редко видела я такого воспитанного и образованного молодого человека. Никита Иванович, да и вы, Алексей Михайлович, — обратилась к ним императрица, — разве вы не должны сопутствовать гостям? Их угощают в малом зале.

— Я им должен ещё передать письмо к царю Ираклию, — сказал Панин, — разрешите удалиться.

Оба сановника откланялись, но Голицын, направляясь к дверям, слегка задержал шаг и, пропустив вперед Панина, как будто что-то вспомнив, повернулся к императрице. Он хотел воспользоваться хорошим настроением Екатерины и сказать ещё несколько слов в оправдание своих мыслей, но было уже поздно: императрица удалялась в свои покои, и Голицын невольно последовал за Паниным.

Гостей пригласили в малый зал, где Панин передал Левану письмо для Ираклия, написанное ещё год тому назад. Панин в утро аудиенции вспомнил об этом письме, разыскал его, и когда перечитал, то обрадовался, так как оказалось, что письмо не надо было и переписывать. В продолжение всего этого года в грузинском вопросе не произошло никаких изменений.

Гостям подали кофе. Леван взял чашку и, едва прикоснувшись к ней губами, поставил на стол. Остальные последовали его примеру.

Все поднялись.

Гофмаршал передал Левану просьбу цесаревича Павла не торопиться с отъездом.

Леван попросил передать цесаревичу благодарность и вместе со всей своей свитой отправился домой.

Было всего три часа пополудни, но уже смеркалось.

День был серый, туманный. Подавленные и угрюмые, вернулись грузины на свою квартиру, где собрались в комнате Левана. Те, что оставались дома, стали их расспрашивать об аудиенции, но по лицам вернувшихся они без слов поняли, как обстоят дела.

Все долго сидели молча, погруженные в невесёлые мысли.

В комнате стало совсем темно.

— Зажгите свечи, — сказал Леван, — не сидеть же нам в темноте!

Слуги засуетились, и через несколько минут посреди комнаты появился канделябр с зажженными свечами.

Бесики невольно вспомнил вечер после приема у Керим-хана; тогда он и его спутники тоже были подавлены неудачей. Но теперешняя неудача была гораздо тяжелее.

— С завтрашнего же дня начинайте готовиться к отъезду и... в путь! — сказал Леван.

— Неужели все было напрасно? — вздохнул кто-то в углу комнаты.

Леван бросил взгляд в ту сторону, чтобы увидеть, кто произнес эти слова, но лица всех присутствующих выражали одну и ту же мысль.

— Я все думаю — как показаться на глаза государю? — сказал католикос. — Перед отъездом из Грузии он говорил мне: «Я твердо надеюсь на тебя. Леван ещё очень молод, с ним, быть может, и не станут считаться. Сделай все возможное, чтобы Грузия не оказалась отданной на растерзание волкам». Как же я предстану теперь перед ним? Нет, нет, лучше я ещё раз пойду к императрице и брошусь перед ней на колени...

— Ваше святейшество, вы напрасно потревожите себя. Государственные дела не вершатся молитвами и просьбами.

— Я буду молить императрицу о спасении христианского царства нашего...

— Разве мало мы молили? Вице-канцлер Голицын также старался не меньше нас. И однако...

— Ну и что — однако? — разгорячился вдруг судья Кайхосро Андроникашвили, — Хорошо ли это — восстановить нас против турок, рассорить с султаном, заставить запутаться в долгах, ввергнуть нас во всяческие бедствия, а потом бросить на произвол судьбы? Разве так поступают?

— Будем молить всевышнего о спасении родины, — перекрестился Антоний.

Все последовали его примеру.

Леван усмехнулся. Антоний нахмурил брови и строго взглянул на него.

— Простите меня, ваше святейшество. Я вспомнил притчу об утопающем, который взывал: «Господи, спаси!», а с берега крикнули ему: «Помахай руками и спасешься». Мы похожи на этого пловца. — Леван поднялся с места. — Мы сами, своими силами должны уладить свои дела. Ни враги, ни друзья — никто не будет уважать нас, пока мы будем слабыми. Когда мы станем сильными, все захотят с нами дружить. А сейчас—вы сами видите — никто не хочет пашей дружбы. Друг, которого надо тащить на спине, никому не нужен. А мы прикинулись такими беспомощными и слабыми, что нашей дружбы испугался даже такой колосс, как Россия... Мало ли у императрицы забот со своей необъятной страной, а тут ещё мы с нашими постоянными мольбами о помощи! Что, разве я неправ? Нет, давно пора было нам уехать домой. Завтра же укладывайте вещи. Я и дома говорил и здесь повторяю — никто нам не поможет, кроме нас самих.

— Ох-ох-ох! — тяжело вздохнул судья Кайхосро. — Как мы покажемся на глаза государю?

— А какие он письма пишет, господи! — горестно покачал головой мдиванбег Сулхан. — С юга турки и персы, с севера лезгины! Все соседи, как волки, накинулись на нашу страну, увидев, что русских войск больше в ней нет!

— Может быть, вернемся, а дома и камня на камне не осталось, — сказал Заал. — Горе, горе нам!

— Довольно вздыхать и стонать! — сказал Леван приближенным. — Больше тысячи лет род Багратиони правит Грузией, а сама Грузия существует более двух тысяч лет. Как же она может погибнуть вдруг, в один день? Не бойтесь за Грузию. Богородица покровительствует ей.

Беседа ещё не была окончена, когда слуга доложил, что приехал вице-канцлер князь Алексей Михайлович Голицын. Все повскакали с мест и засуетились. Леван и Антоний писали Ираклию, что Голицын — единственный их покровитель, что он не жалеет сил, чтобы привести дела Грузии к доброму концу. В ответ на это Ираклий написал Голицыну благодарственное письмо, в котором сообщал, что вместе с царем имеров Соломоном отправляется в поход на Ахалцих и надеется вновь с божьей помощью нанести урон врагам. Пусть же его высокопревосходительство поддержит ходатайство грузинских послов, а его, Ираклия, князь может считать своим преданным другом и слугой.

— Сожалею, что не сумел исполнить вашу просьбу, — сказал Голицын после обмена приветствиями Левану и Антонию, — но не надо огорчаться, не надо огорчаться. Я все же надеюсь...

— Неужели, ваше высокопревосходительство? — просиял Антоний. — А мы здесь уже предались отчаянию.

— Я приказал готовиться к отъезду, — сказал Леван.

— Правильно изволили поступить. Императрица желает этого, и вам следует исполнить желание её величества. Но я все же хочу до вашего отъезда ещё раз попытаться убедить государыню.

— Заранее приношу вам глубочайшую благодарность, но думаю, что ваша попытка останется бесплодной... — Леван бросил взгляд на переводчика, который с недоумением смотрел на него и мешкал с переводом: — В чем дело, отчего ты молчишь?

— Так ли я расслышал, ваше высочество? Князь предлагает попытаться ещё раз...

— Переводи, как я сказал! — прикрикнул Леван на переводчика и продолжал: — Ваша попытка останется бесплодной, ваше высокопревосходительство, ибо, вероятно, её величеству придется послать большие силы на юго-восток России, против мятежника Пугачева. Я сомневаюсь, чтобы при таких условиях императрица могла оказать нам помощь.

— Гм... ваше высочество, вы сильно преувеличиваете значение пугачевского бунта. Нет, он не заслуживает нашего внимания. Иные причины вынуждают нас отложить на некоторое время союз с Грузией, который в будущем станет необходимым не только для вас, но и для нас самих. Кавказ — это та крепость, которая падежным стражем станет на южной границе великой России. Я неоднократно доказывал государыне, что нам необходимо установить твердые дружеские взаимоотношения с Грузией и принять её под свое покровительство на любых условиях. Императрица разделяет это мнение, но в настоящую минуту обстоятельства сложились таким образом, что мы вынуждены разочаровать вас. И все же— есть ещё маленькая надежда... Я хочу ещё раз попытаться.