— Приношу вам глубокую благодарность, ваше высокопревосходительство.

— Во всяком случае, не отчаивайтесь. Возможно, что условия, которые мы предполагаем поставить Турции при заключении мира с ней, принесут вам большую пользу, чем посылка войск в Грузию. Мы потребуем от Порты неприкосновенности вашей страны.

Слова Голицына вновь обнадежили Левана и Антония. Но и последняя попытка вице-канцлера не имела успеха. 13 февраля, накануне отъезда грузин из Петербурга, Голицын написал Ираклию длинное письмо, в котором уверял царя, что никогда не оставит его страну без внимания и постарается при заключении мира с Портой добиться как можно более благоприятных условий для Грузии.

Четырнадцатого февраля послы со своей свитой покинули Петербург. Предстояло проехать более трех с половиной тысяч верст, и тем безотраднее было это путешествие, что ничего утешительного послы не везли с собой в Грузию. Все надежды были разбиты.

А в Грузии ждал их усталый, подавленный заботами Ираклий, окруженный со всех сторон жадными врагами и отчаянно отбивающийся от них. То в одну сторону наносил он удар, то бросался в другую, то внезапно оборачивался лицом к врагу, подкравшемуся со спины. Измученный постоянной борьбой, нетерпеливо ждал он откуда-нибудь подмоги.

В Москве царевич задержался больше чем на месяц, так как, по рассказам, все ещё опасно было путешествовать по южным дорогам. От Михельсона, посланного против Пугачева, не было никаких известий. Вся Москва была объята страхом. После прошлогодней чумы, после мятежа все с ужасом ждали новых бедствий. Город был полон помещичьих семей, бежавших из разоренных Пугачевым губерний. Приехавшие с ними крепостные слуги распространяли в народе слухи об уничтожении помещиков и о свободе. На площадях, на постоялых дворах, в трактирах только и было разговоров, что об этом.

Путешественники на этот раз остановились в селе Всехсвятском, что под Москвой. Здесь жило много грузин. Они имели свою типографию, где печаталось множество духовных и светских книг. Несколько дней Антоний и Леван были заняты осмотром всего того, что было создано деятельностью здешних грузин. Они также принимали стариков соотечественников, приходивших повит, дать их и засвидетельствовать им свое почтение. Из всех грузин — жителей Москвы — лишь двое не только не пожелали видеть грузинских послов, но всячески поносили и проклинали их. Один из них был Александр Амилахвари, который поносил Левана, а другой — Захария Габашвили, который при одном упоминании имени Антония воздевал руки горе и сотрясал небо и землю своими проклятиями.

В первый же день после приезда, как только начало смеркаться, Бесики попросил разрешения у Левана и отправился повидать своих родных. Захария жил в самой Москве, на Пресне, где помещались наследники царя Вахтанга.

Захария встретил сына неприветливо, зато все остальные члены его семьи с радостными криками бросились навстречу Бесики. Мать, братья и сестры со слезами на глазах обнимали и целовали его. Но упрямый священник всё твердил своё:

— Не хочу его видеть! Уберите его прочь с моих глаз, не подпускайте ко мне! Этот нечестивец (Захария имел в виду Антония), этот святотатец отнял у меня даже сына, подкупил моего мальчика и заставил его служить себе! Зачем ты пришел? Шпионить тебя прислали? Наблюдать? Чего ему надо, этому бесовскому патриарху?

— Перестань, довольно! — прикрикнула на него Родам, которая не могла налюбоваться на сына. — Господь осчастливил меня, привел ко мне моего первенца, а ты все же не можешь забыть свои глупости... Не гневи господа, иди сюда, обними своего сына...

— Не хочу! Не нужен мне сын-безбожник, сын-нечестивец, — твердил Захария, хотя заметно было, что он говорил так только из упрямства, а на самом деле более всех счастлив увидеть сына. — Прочь, прочь, ветрогон!

Наконец он не выдержал, обнял сына и разрыдался:

— Мальчик мой! Бессовестный ты, совсем нас позабыл!.. Как ты живешь? Постой, дай погляжу на тебя! Экий ты стал молодец, дай бог тебе счастья!

Бесики не видел своих родных больше десяти лет. Он нашел, что старики заметно изменились. Захария совсем поседел, лицо Родам избороздили морщины; братья и сестры выросли, их и вовсе нельзя было узнать.

Осушив слезы, Захария стал подробно расспрашивать сына об его жизни, затем рассказал грустную повесть собственных бедствий. По обстановке и одежде родных Бесики понял, что они живут в тяжелой нужде. Избалованный, привыкший к роскоши царского двора, Захария сейчас скорее походил на нищенствующего монаха, нежели на придворного священника.

— Что ты смотришь на меня, сыпок? Удивляешься моему виду? Небось глядишь на эти лохмотья и вспоминаешь мои прежние шелковые рясы? Не беда, сынок, не сокрушайся. Господь наш Иисус Христос говорит: «Кто возвысит себя, тот да будет унижен, а тот, кто унижает себя, да возвысится». Сокрушаться и печалиться надо о том, что святой нашей грузинской церковью завладел нечестивый еретик. Здесь он?

— Здесь.

— Может быть, он и тебя околдовал? Удивляюсь, как он терпит тебя на царевичевой службе!

— Его святейшество и не замечает меня. За все это время он им разу на меня не взглянул. Однажды только, когда ему впервые показали меня и сказали, что я — стихотворец Бесики, сын священника Захарии, он изволил изречь, что не удивляется моему стихотворству, ибо из дьявольского гнезда может выйти только дьявольское. Ведь поэты, по его мнению, — проповедники зла и разврата, соблазнители людей.

— Дар песнопений ниспосылается человеку свыше! Чего же хочет от тебя этот безбожник?

— Не только от меня! Вы бы послушали, что он говорит о Руставели. Но довольно об этом. Поговорим о тебе, отец! О твоей борьбе с Антонием. Бороться с потомком Багратионов, сыном царя Иесе было безумием, отец. Ты с самого начала должен был знать, что будешь побежден.

Захария вздрогнул и отшатнулся, точно получив пощечину. Эту простую, но неоспоримую истину он услышал впервые — и высказал её Бесики, его сын, которого он до сих пор считал ребенком. Старика больно задели слова Бесики, но вместе с тем ему понравилась трезвость суждений сына.

— Что ты собираешься делать дальше? До каких пор ты будешь жить в такой нищете? — спросил Бесики отца. — Не собираешься вернуться?

Оказалось, что Захария давно решил вернуться в Грузию и что он рассчитывает найти приют у имеретинского царя Соломона. Посол царя Соломона Давид Квинихидзе обещал Захарии всяческую помощь и заверил его, что его величество царь имеретинский Соломон примет его с почетом и окажет ему внимание и милость. Но Захария все ещё надеялся примириться с Ираклием и не уехал тогда вместе с Квинихидзе. Теперь, впрочем, он готов был немедленно двинуться в путь и ожидал лишь нового приезда посла из Имеретии.

Бесики утешал и ободрял родителей, как мог. Он оставил старикам все имевшиеся у него деньги и посоветовал уехать в Имеретию, как только представится возможность.

— Хорошо, сынок, хорошо, так и поступим, — ласково согласился Захария с сыном. — Но почему ты не расскажешь нам, как ты жил все это время, что с тобой было? Как поживает Анна-ханум?

— Анну-ханум государь изгнал из Тбилиси и поселил в Мцхете, но она не оставляет нас своими заботами и покровительством. Она очень любит царевича Левана ведь он её воспитанник...

— Я слышал, что государь посылал тебя в Персию?

— Да, но...

— Знаю и то, что он разгневался на тебя и лишил должности царского секретаря. Мы тебя давно ждали. Писем ты не писал, и нам приходилось узнавать о тебе от других.

— Ты думаешь, письма посылать — простое дело? — улыбнулся Бесики. — Трудно найти такого верного человека, которому можно было бы доверить письмо. Тотчас же снимут копию и представят государю, да ещё с каким толкованием! А там изволь оправдываться — кто тебе поверит?

— Что ж, такова неизлечимая болезнь придворной жизни. Каждую минуту приходится быть начеку. Не то что письмом — неосторожным словом можно себя погубить!