Ираклий, нахмурившись, слушал письмо. В преданности Захарии он не сомневался, но упрямство этого старика было неодолимо. Когда Ираклий решил вызвать из России католикоса Антония, Захария решительно этому воспротивился. Он угрожал царю покинуть дворец. После приезда Антония чего только не вытворял этот упрямый священник! Он заставил католикоса всей Грузии, сына царя Иесе, потомка Багратионов, поклясться всенародно в Сионском соборе, что он не еретик. Но он не угомонился и после этого, пока его не постригли и не посадили в монастырскую келью.

Для блага родины требовалось пригласить на пост католикоса Антония, сына карталинского царя Иесе, ибо, только дав ему почетное место, можно было пресечь борьбу карталинских Багратионов — претендентов на престол. Этого не понимал упрямый старец и гнул свое. Но Ираклий спас его, поручив страже тайком освободить его из монастыря и дать возможность бежать.

Теперь, видимо, Захария, не преуспев в своих делах в России, стрался другими средствами расположить к себе Ираклия. Поэтому Ираклий не придал большого значения тем сведениям, о которых сообщал Захария. Александр Бакарович оспаривал трон у Ираклия и, чтобы найти себе приверженцев, должно быть, и распространял слухи о тайных поручениях Тотлебену.

— Что ты скажешь об этом, сардар? — обратился Ираклий к Давиду Орбелиани, смотря ему прямо в глаза. — Ты жил в России и знаешь тамошние порядки.

— Насчет Тотлебена Захария говорит правду, ваше величество, — ответил Давид, — Семь лет тому назад Тотлебен был изгнан из России как изменник. Его лишили чина и орденов. Только в прошлом году вняла императрица его молениям и помиловала, о чем было объявлено в мае месяце в Санкт-петербургских ведомостях. Что же касается тайного поручения Панина, если только это правда, то трудно судить о том, что оно содержит: зло или добро. Но я думаю, что вероятнее в нем заключается добро для вашего величества, так как сомневаюсь, чтобы во время войны с Турцией русские могли действовать злоумышленно против нашего царства. Письмо Захарии призывает нас быть осторожными и не попасть в западню, а для печали я не вижу достаточных оснований.

Ираклию понравились соображения Давида. Царь перестал хмуриться, сведенные брови разошлись, и он обратился к Соломону:

— А что за документы приложены к письму?

— Здесь указ об изгнании Тотлебена, напечатанный в Москве во вторник 29 апреля 1763 года, и второй указ о помиловании Тотлебена, опубликованный в Санкт-Петербурге 27 мая 1769 года, — доложил Соломон.

— Передай бумаги моему секретарю и скажи, чтобы перевел их на грузинский язык. Бесариону передай мою благодарность. Теперь, господа мдиванбеги, пойдем в Сионский собор прослушать обедню и благословить Давида, будущего зятя моего, которого я назначаю главным военачальником.

Все встали.

Из Сиона уже доносился перезвон колоколов.

Приготовляясь к походу, Бесики рылся в своем сундуке. Под руку попалась отцовская ряса. Он отбросил её в сторону. На дне сундука увидел кипу бумаги. «Надо, пока не забылось, записать сегодняшнее стихотворение», — подумал Бесики и, достав чистый лист, с пером в руке подсел к персидскому восьмиугольному столу. И сейчас же в его памяти встала встреча с Анной: и объятия и поцелуй...

«Что нужно от меня этой женщине?» — думал Бесики и вместо стихов, подсказанных соловьем, писал, того не замечая, совсем другие строки:

Эта женщина сведет его с ума. Надо бежать от неё сегодня же. Сейчас же. Но ведь она будет ждать его этой ночью.

Сестра царя Ираклия, супруга Орбелиани будет ждать на свидание Бесики, сына изгнанного священника! Наверно, на ней будет голубое платье. Нет, не голубое, а гранатового цвета. Комната её будет убрана розами, чтобы их аромат одурманил обоих. И она сама будет, как роза, неувядаемая, вечно молодая. Не дьявол ли вселился в эту женщину? Какие у неё длинные косы... А ресницы, оттеняющие щеки? Губы, как цветок граната, и зубы, словно жемчуг! И эта пленительная, покоряющая улыбка на лице, изваянном из слоновой кости!..

писал Бесики, забыв обо всем на свете, кроме Анны.

Тихо шурша шелковым платьем, вошла в комнату Анна-ханум, его приемная мать.

—  Что это, ты опять слагаешь стихи? — с улыбкой молвила Анна-ханум. — Ты как мой Теймураз... Когда он слагал стихи, можно было выстрелить у его уха из пистолета, он не расслышал бы...

Бесики встрепенулся и взглянул на нее.

— Прочти мне, — Анне-ханум нравились стихи Бесики. — Наверно, что-нибудь любовное?

— Не стоит слушать, это ещё черновик, — Бесики скомкал исписанную бумагу и бросил в сундук. — Сегодня отправляюсь, царица, в поход...

— И какой поход?

Анна-ханум взглянула на раскрытый сундук, а потом перевела взор на Бесики.

— Разве Ираклий опять oтправляется в поход?

— Да, этой ночью мы выступаем.

— Этот несчастный враждует со всем миром, а потом жалуется, что ему не дают покоя. Куда направляетесь?

— Не знаю.

Если так, то ведь надо приготовиться! Не пойдешь же ты в бой в этом танцевальном костюме? Идем, выбери какой-нибудь из походных костюмов моего покойного супруга.

— Хочу найти чоху с гозырями, она где-то у меня запрятана.

— Пойдем в гардеробную, там ты найдешь и чоху, и сапоги, и оружие. Так одену тебя, что окривеют и враги и друзья от зависти. Теймураз умел позаботиться и о себе и о других. Сто чох всегда были у него в запасе. Кто ему угодит, тому и дарил. Пойдем...

Они направились в гардеробную.

— Забыла тебе сказать. Тебя спрашивала Майя. Что нужно от тебя этой бесстыднице?

— Какая Майя?

— Татишвили. Остерегайся этой женщины, об этом может узнать наш грозный барс (Анна-ханум подразумевала Ираклия), а ты ведь его знаешь...

— Майя?

— Набелила себе лицо, на кого она похожа, несчастная! «Мне нужно повидать Бесики, может, напишет мне прошение». Как будто я не знаю, что за прошения нужны этой распутнице.

Бесики ничего не ответил.

Он почувствовал головную боль. В висках его стучало, как молотком. Бессонница и волнения давали себя знать.

Генерал Тотлебен и сегодня был не в духе.

Ему не нравились ни эта гористая Грузия, ни маленький городишко Душети, у которого лагерем стояло его войско, ни грубо построенный старинный дворец, в котором он проживал. И дворец, и крепостные башни, и стены крепости были построены из неотесанных камней, сложенных на извести. Во дворе крепости росло всего два дерева — дуб и вяз. Они заменяли и парк и цветник при этом дворце.

Не нравилась Тотлебену и местная жизнь.

В нижнем этаже обитала многочисленная семья владельца замка, и оттуда доносились неугомонный шум и гам.

«Странный народ, эти кавказцы. Целый день так кричат и галдят, точно между ними целая миля или как будто они оглохли. Неужели нельзя беседовать тихо?» Генерал несколько раз посылал к хозяевам переводчика с приказом не шуметь.

Тотлебен злился на императрицу: как будто простила его, а между тем выходит, что отправила на каторгу.